– Нет!

– Только я не буду этого терпеть, – заявила она, не обращая внимания на мой протест. – Я не буду такой же мягкой и всепрощающей, какой была Дон. В конце концов репутация твоего дяди и моя навсегда связаны с твоей. То, чем ты занимаешься теперь, касается не только тебя. Твои действия отражаются также и на нас.

– Я не сделала ничего плохого! – крикнула я, и слезы потекли по моим щекам.

– И не сделаешь. Я запрещаю тебе читать подобные похотливые вещи в моем доме, – сказала она.

– В твоем доме? – пробормотала я.

Она уже считала, что полностью овладела жизнью Джефферсона и моей, нашим домом, нашим имуществом, даже нашими мыслями. И пока она напыщенно разглагольствовала и орала на меня, размахивая книгой тети Ферн перед моим лицом, дядя Филип стоял, словно статуя, с моргающими глазами и дрожащими губами.

– Я забираю эту книгу, – сказала она.

– Ты забираешь ее, чтобы самой почитать, – с ненавистью пробормотала я.

– Что? Что ты сказала? – переспросила она.

Я обхватила себя руками и уставилась в пол, не в состоянии удержаться от сотрясавших меня рыданий.

– У тебя нет права обыскивать мою комнату, – мрачно проговорила я.

– А я не обыскивала твою комнату. Миссис Стоддард случайно увидела эту книгу, когда делала уборку, и рассказала мне. Я пошла к тебе, чтобы спросить тебя об этом, и обнаружила, что ты куда-то исчезла. Тогда я поискала сама, надеясь, что миссис Стоддард ошиблась. Но, к сожалению, нет.

Я не верила ей, но уже устала спорить.

– С сегодняшнего дня я не разрешаю тебе покидать дом после восьми часов вечера без специального разрешения, моего или дяди. И нам нужно знать, куда ты идешь и с кем. Ясно? – спросила она, вонзая в меня свои слова как крошечные кинжалы, видя, что я не отвечаю.

– Да, да, – ответила я и, промчавшись мимо нее, захлопнула за собой дверь.

Я бросилась на кровать и уткнулась лицом в подушку, которая тут же стала мокрой от слез. Я плакала и плакала, пока слезы не иссякли. Вздохнув, я медленно поднялась и села. Я провела пальцами по золотым часам, подаренным мамой и папой. Мое сердце болело от тоски по ним.

Побежденная и опустошенная, я поднялась и начала переодеваться ко сну. Все больше сон становился для меня убежищем. Мне становилось страшно, когда я осознавала, как жду этой возможности закрыть глаза и на время уйти из этого, ставшего таким мрачным и безрадостным, мира. Я хотела спать все дольше и дольше, пока… Я бы хотела заснуть навсегда, думала я.

Я умылась и надела фланелевую пижаму, ту которую купила мне мама. Я не могла преодолеть дрожь, и даже, когда завернулась в одеяло, дрожала так сильно, что стучали зубы. Я старалась крепко сомкнуть веки в надежде заснуть глубоким сном, но вдруг я услышала легкий стук в дверь. Сначала я решила, что мне показалось, но стук повторился.

– Кто там? – тихо спросила я.

Дверь открылась, и вошел дядя Филип, тихо закрыв за собой дверь. Он был в пижаме. В слабом свете ночника я увидела его улыбку.

– Что еще, дядя Филип?

Он подошел прямо к моей кровати и сел рядом со мной.

– Я не хотел, чтобы ты легла такой несчастной, – сказал он. Он легонько провел тыльной стороной ладони по моей щеке. Затем взял мою руку. – Бетти Энн временами бывает очень строгой. Она совсем не хочет этого, все это из-за ее нервного состояния, – объяснил он.