– Но сейчас самое время, вы говорите? – спросил Карелли. – В конечном счете, если не сейчас, то когда?

Эдмунд посмотрел на него с грустью.

– Я боюсь, что когда бы король ни попытался вновь завоевать трон, он вынужден будет полагаться на помощь короля Франции. А это значит начинать борьбу, когда к ней готов король Людовик. Будет ли попытка успешной или неудачной, для короля Франции неважно. Он желает при любом развитии событий отвлечь внимание от Фландрии, понимаешь, и надеется, что Англия будет вынуждена отозвать корабли и людей, что даст, таким образом, преимущество Людовику, шанс вновь завоевать землю, потерянную им из-за Мальборо. Карелли был потрясен.

– Вы не правы, я уверен. Король Франции предан нашему королю и не желает ничего большего, как только помочь ему вновь занять принадлежащее ему по праву место.

– И это тоже, конечно.

Карелли думал об этом разговоре, когда наблюдал, как свет медленно гаснет на сером небе. Он не любил решать подобные запутанные дела, он хотел, чтобы жизнь протекала просто. «Возможно, Эдмунд не прав», – думал он. Из-за моря прилетела чайка. Она пронеслась со свистом, развернулась с отчаянным креном и хлопнула крыльями о стену, неуклюже приземлившись в нескольких ярдах от Карелли. Чайка качалась под порывами ветра, пока не обосновалась прочно на стене. Затем она повернула голову в сторону и настороженно уставилась на Карелли своими темными холодными глазами. Карелли чувствовал, как холод пробирается внутрь через щель между воротником плаща и шеей и неожиданно подумал о Рождестве в Венеции, пылающем камине, о ярко освещенных комнатах, почти таких же светлых, как летний день, так много свечей было в них. И еще он подумал о певчей птице в золотой клетке, подаренной Диане в этом году.

– Она не будет петь так же красиво, как и ты, – сказал он, – но сможет развлечь тебя, когда ты будешь давать отдых своему голосу.

Диане было двенадцать, она начала завивать волосы и делать прически. Она держалась с большим достоинством и не смеялась с такой готовностью, как раньше. Иногда Карелли ловил на себе ее взгляд, который волновал его, хотя он не знал, почему. Но на Рождество она снова стала веселой, похожей на ребенка, возвратившись в прошлое. Она резвилась, пела, играла в «укуси дракона» с горящими изюминками ради детей – Алессандры восьми лет и четырехлетней Джулии. Это было яркое и приятное время, свет, тепло, обильная еда, изысканные вина. Сверкали зеркала и хрусталь. Элегантные мужчины и прекрасные женщины танцевали, смеялись, обменивались подарками и тайными поцелуями. Теплые, приятные воспоминания. Карелли извлек их из своей памяти и предавался им в это холодное, суровое утро.

Диана рассердилась на него за то, что он не приехал на Рождество. Карелли пришлось потрудиться, чтобы сгладить впечатление, рассказывая ей истории о других дворах, о богатых и знаменитых людях, которых он знал. Морис показался ему более скрытным и больше, чем раньше замкнулся в себе, так как он потерял свою вторую жену во время родов и очень тяжело переживал утрату.

– Я больше не женюсь, – заявил он как-то вечером Карелли, когда они остались одни за стаканом красного вина. – Я нахожу совершенство, и я убиваю его. Она была бы жива, если бы не я.

Карелли пытался успокоить его, но брат не принял слов утешения. Он еще больше погрузился в работу. Что его действительно утешало, так это, пожалуй, обучение дочерей музыке и наблюдение за становлением Дианы, чей голос достаточно окреп для отдельных публичных выступлений, к ее величайшему восторгу.