Героическая домохозяйка, размазывавшая слезы разочарования по грязной круглой физиономии, вдруг заметила перед собой мужчину, ожидающего, пока на него обратят внимание. Улыбка этого человека показалась ей доброй. Глаза, как водится, строгие и проницательные. Он прекрасно понял, в каком обличье «явиться».

— Приглашаю вас пройтись со мной, — изрек этот господин.

— Это зачем еще? — огрызнулась она воинственным тоном, в котором, впрочем, уже явно звучало: «Слушаюсь!»

— Из вас может выйти толк.

Она сдержалась, уже рванувшись к нему.

— Какой… толк?

— Вы можете послужить делу социализма.

По лицу ее мельком скользнула тень сомнения: «Так просто меня не возьмешь!». Но трескучая фраза из знакомого словаря сработала безукоризненно.

— Ваши личные качества и способности как раз то, что нам нужно, — добавил незнакомец.

Она уже шагала за ним.

Базой этой группы оказалась большая ободранная квартира на окраине, в рабочем квартале, одно из убежищ двенадцати молодых женщин и мужчин. Для прежних ее друзей бедность была непременной частью декора, всячески выпячивалась и подчеркивалась в качестве необходимого атрибута борцов за дело уничтожения богачей. Для этих бедность обстановки оказалась случайным фактором, им на обстановку было наплевать. Заметая следы, они могли мгновенно переметнуться в одну из других квартир, как богатую, так и обычную среднего класса. Новобранка сразу вписалась в обстановку. Еще недавно она лежала, словно верная собака, под дверью изменившего ей любовника, но теперь прежние друзья забыты. Они не ценили ее. Что от нее потребуется, ей пока не сообщили, но она кротко помалкивала, терпеливо ожидая и выполняя все, о чем ее просили.

Новые друзья готовили какую-то операцию, но ее в курс дела не вводили. Скоро ее перевезли на другую квартиру, для нее новую, попросили раздеть и обыскать захваченную молодую женщину. Она не знала, что ее проверяют, что женщина это «своя». Перед процедурой ей сказали, что девица эта «еще та» и что с нею не надо церемониться.

Оставшись наедине с жертвой, казавшейся ошеломленной и деморализованной, она почувствовала эмоциональный подъем, возбуждение, как будто перед демонстрацией, перед схваткой с полицией, ощутила атмосферу опасности. Она обыскала пленницу, как ей было велено. Жертва вела себя, словно тупая загнанная курица, так и хотелось причинить ей боль, но она сдержалась.

Ее похвалили за проделанную работу, за услугу, оказанную группе серьезных, ответственных молодых революционеров, как они себя аттестовали. Об их убеждениях, принципах она еще, однако, ни слова не слышала. Собственно говоря, ей так и не довелось этого узнать.

Она все время сидела в четырех стенах, выходить ей запретили, мотивируя запрет тем, что она слишком ценный кадр. При переездах ей завязывали глаза, и она не возражала: так надо.

Группа усовершенствовала процедуру похищения. Теперь вместе с объектом захватывались и «попутные» жертвы: жена, любовница, дочь, сестра… Всегда женщины. Ей поручили пытать этих женщин. Сначала слегка, потом все с большими ухищрениями. Одну, другую, третью…

Она не отказывалась. Она приняла это как должное. Редкие сомнения она решительно подавляла: они лучше знают, что делают, они опытнее; значит, так надо.

Сомнения улетучивались также при звуке знакомых фраз, затверженных с той поры, когда она, по ее мнению, стала политически зрелой.

Ощущая неописуемый восторг по поводу свершенных либо предстоящих деяний, она порой задумывалась, не накачивают ли ее новые друзья наркотиками. Уж слишком бодрой, веселой, энергичной чувствовала она себя.

Через три года группу схватили. Девушка покончила с собой, когда увидела, что ареста не избежать. Она действовала в рамках указания оставаться невидимой, не выходить, не проявлять себя, не знать места своего пребывания.