9. Физическое воспитание

Черт его знает, чего застремался Трамвай. Причину, по которой он тогда чуть не сгрыз ногти, Грегсон так и не узнал. Может, Трамвай по натуре вечно ждал пендаля за какой-нибудь из своих многочисленных грешков. Жизнь, наверное, представлялась ему одним длинным проходом через пост охраны с карманами, полными краденых сосисок. С другой стороны, у каждого свои тараканы в голове.

Кстати, мне тоже по сей день неизвестно, что было на уме у Трамвая. Я приставал к нему с расспросами раз двадцать, но он упорно молчал. Опять же, если подумать, в жизни довольно часто бывает так, что ты не находишь ответов. Например, моя сестрица Джинни как-то не разговаривала со мной четыре недели кряду по одному ей известному поводу. Вероятно, если бы я поговорил с ней и заранее рассыпался в извинениях (непонятно за что), Джинни могла бы пролить свет на эту тайну, но, скажите, оно мне надо? Я ж не девчонка, в конце концов. Нет, для меня результат эмоциональных поединков на изнурение всегда заранее предрешен. Впрочем, я отвлекся.

Короче, Трамвай был себе на уме. Четырехглазый, Крыса и я — тоже. И Конопля из комнаты «Б», и все обитатели комнаты № 3. Исключением была только комната «А», в которой вроде бы никто ничего не затевал, но в школе, полной жуликов и пройдох, все знали, что и ребятки из комнаты «А» себе на уме, только пока умело это скрывают. Такова была вся школа, до последнего ученика. И мне это нравилось.

Взять хотя бы физкультуру. Да, даже в Гафине нам приходилось терпеть унизительный бег по кругу в спортивных трусах и подчиняться командам свистка, в который дул какой-то ублюдок. В данном случае в роли ублюдка выступал Фодерингштайн, который значился в школе учителем физического воспитания и каждый божий день дрючил нас на небольшом стадионе в конце улицы. Физкультуры нам досталось гораздо больше, чем ученикам обычной школы, и отмазаться от нее не удавалось никому, даже самым хреновым спортсменам. Бочка упросил мамашу написать записку с просьбой освободить его от уроков физического воспитания по причине слабого здоровья, но это закончилось физическим контактом между кулаком Фодерингштайна и скулой Бочки, а также первой медицинской помощью, которую оказала мисс Говард.

В командные игры мы почти не играли, в основном все сводилось к бесконечным кроссам и подтягиваниям.

— Вы обязаны быть в хорошей физической форме! — рычал Фодерингштайн. — Каждый должен уметь бегать!

Эту житейскую мудрость он декларировал перед нами много и часто, хотя я особо ему не верил. До сих пор я как-то не встречал взрослых людей, бегущих куда-либо сломя голову. Взрослый человек садится в машину и едет куда нужно. Футболисты, профессиональные бегуны и актеры в фильмах про войну — другое дело, ноги в руки — и вперед, но я не собирался становиться ни одним, ни другим, ни третьим, так к чему мне умение бегать?

— На старт! — как правило, отвечал Фодерингштайн.

— А зачем нам подтягивания? — интересовался Трамвай.

— Потому что мне нравятся подтягивания, — следовал ответ преподавателя.

Вот так все и шло. Фодерингштайн не любил, когда ему задавали вопросы, поэтому после обеда нам приходилось бегать и подтягиваться на перекладине.

Разумеется, существовали определенные формы поощрения. Первый, кто пробежит шесть кругов по стадиону, освобождается от подтягиваний, а очередность прихода к финишу определяет очередность помывки в душе. Заметьте, горячей воды на всех не хватало. Где-то после двенадцатого человека водичка была уже чуть теплой. Прибежишь пятнадцатым, шестнадцатым и так далее, и в полной мере почувствуешь себя «моржом».

Стимулы срабатывали. Все, кто хотя бы раз попал под ледяной душ, начали бегать как миленькие.