– Чаз!

Сойдя с тропинки, Линли побежал напрямик между могил к фигуре под развесистым тисом, замеченной им издали. Белая рубашка, темные брюки. Это Чаз. Это должен быть Чаз. Но почему он сделался таким высоким, таким неестественно высоким? Почему он вертится, вертится, вертится на одном месте, взад и вперед? Качается из стороны в сторону, словно ветер шатает его, сбивает с ног. Качается на ветру…

– Нет! – Линли пробежал последние двадцать ярдов, отделявшие его от тиса, подхватил тело юноши за ноги, пытаясь приподнять его. – Сент-Джеймс! – позвал он. – Скорее, бога ради! Сент-Джеймс!

Послышался ответный крик. Кто-то спешил к нему. Линли прищурился, плохо видя сквозь дождь, слыша лишь, как стучит его сердце. Это не Сент-Джеймс бежит к нему, петляя между могилами. Это Сесилия.

Девушка пронзительно закричала, подбегая к нему. Она уцепилась за Чаза, она впилась ногтями в руки Линли, отрывая его от Чаза, она даже укусила его, пытаясь отнять у него своего возлюбленного.

– Чаз! – кричала она – Чаз! Нет! Чаз! Не надо!

Подоспевший на помощь Сент-Джеймс схватил девушку, оттащил ее в сторону, попытался увести. Она перестала кричать, но все еще пыталась ударить его, высвободиться. Сент-Джеймс завел руки ей за спину, крепко удерживая. Сесилия бессильно уткнулась лицом ему в грудь.

– Отпусти ее! – крикнул Линли. – Помоги мне, подержи мальчика. Сейчас я перережу веревку.

– Томми!

– Бога ради, Сент-Джеймс! Скорее!

– Томми!

– Нельзя терять время!

– Он умер, Томми! – Сент-Джеймс направил свет фонаря на лицо юноши. Влажная, синеватого оттенка кожа, выпучившиеся глаза, распухший язык вывалился изо рта. Сент-Джеймс поспешно отвел фонарь. – Все кончено. Он умер.

21

Сесилия ждала Линли в постели. Миссис Стридер сидела возле ее кровати, одной рукой дерзка свою подопечную за руку, а другой вытирая собственные слезы. Порой она бормотала имя Сесилии так жалобно, будто сама искала у нее утешения. Сесилия не нуждалась в сочувствии – ей дали сильное успокоительное, и она проваливалась в сон.

За дверью комнаты слышались голоса Сент-Джеймса и инспектора Канерона. Кто-то кашлянул, кто-то ругнулся. Зазвонил телефон. Трубку сняли.

Сердце щемило. Допрашивать Сесилию казалось неуместной жестокостью, но Линли позволил полицейскому в себе взять верх, подавив желание сделать все, лишь бы смягчить горе этой девочки.

– Вы знали, что сегодня вечером Чаз приедет повидаться с вами? – спросил Линли. Девушка сонно поглядела на него. – О чем он рассказал вам, Сесилия? Он упоминал Мэттью Уотли? От кого вы слышали его имя?

Веки ее дрогнули, опустились. Распухшим языком Сесилия облизала губы. Заговорила бессвязно:

– Чаз… Чаз сказал… Мэттью видел автобус. Он шел по боковой дорожке к «Эребу» и видел. Ночью во вторник. Он знал.

– Мэттью знал, что Чаз уезжал в микроавтобусе?

– Он знал.

– Вы говорили с Чазом по телефону в пятницу вечером. Вы звонили ему несколько раз. Он сказал вам, он спрятал Мэттью в «Калхас-хаусе»?

– Он сказал… нет, ничего… ничего про Мэттью. Мы… про ребенка. Я хотела поговорить про ребенка. Я… мы… решить, что делать. Если б только он сказал отцу… он не мог. Отцу… он не хотел ни за что.

– Он ничего не сказал вам насчет Мэттью? Не говорил о химической лаборатории? О вытяжном шкафе?

Девушка слабо покачала головой:

– Нет, о Мэттью нет.