|
Насколько я поняла, если кто-то из учеников плохо себя чувствует и не может после занятий участвовать в спортивных играх, он идет к Джудит Лафленд, она осматривает его, меряет температуру и так далее, и если он в самом деле болен, выдает ему справку об освобождении от игр. Если больного требуется уложить в изолятор, она передает справку с другим учеником, и тот вручает ее тренеру или бросает б его почтовый ящик, если же болезнь не столь тяжелая, пациент сам относит справку учителю, а потом возвращается к себе в спальню и укладывается в постель.
– Она ведет запись больных, обращавшихся за освобождением от игры? Хейверс кивнула: – В пятницу Мэттью не получал такой справки. Запись об этом отсутствует. Однако на протяжении семестра он дважды получал освобождение. Полагаю, во второй раз – это было три недели назад – он мог припрятать справку и выждать подходящий момент, чтобы удрать. Да, кстати. Мы с Чазом наткнулись на Гарри Моранта – он прятался в саду статуй. – Вы говорили с ним? – Если это можно назвать разговором. В глаза не смотрит, отвечает односложно. – И что же? – Он тоже ходил в кружок, где собирали модели паровозов. Там он и подружился с Мэттью. – Они стали близкими друзьями? – Трудно сказать. Мне кажется, Гарри преклоняется перед Мэттью. – Барбара помедлила, нахмурилась, подбирая точные слова. – Да, сержант? – Мне кажется, он знает, почему Мэттью сбежал. Он бы всей душой хотел последовать его примеру. Линли приподнял бровь: – Это кое-что меняет в нашем раскладе. – Почему? – Значит, дело не в классовых различиях. Гарри был несчастлив в этой школе, и Мэттью тоже, и Смит-Эндрю с…– Линли оглянулся на Генриха VII, самодовольного, уверенного, что сумел раз навсегда изменить историю страны. – Сэр? – Я думаю, нам пора на встречу с директором. Кабинет Алана Локвуда выходил окнами на восток, как и часовня, и здесь, как в часовне, было немало элементов, долженствовавших произвести впечатление на посетителей. Широкий эркер – боковые ставни раскрыты и пропускают вовнутрь холодный воздух – вмещал большой стол, покрытый тканью, шесть стульев с бархатными сиденьями и стоячий канделябр эпохи рококо, отлитый из серебра, ярко светившегося на фоне любовно отполированного дерева. Напротив эркера камин, выложенный белыми и голубыми голландскими изразцами, приютил в своем зеве не электрический эрзац огня, но настоящее живое пламя. Над камином висел гольбейновский< Ганс Гольбейн Младший (1497/98—1543) – живописец и график немецкого Возрождения.> портрет неизвестного юноши, а рядом на стене второй портрет – изображение Генриха VII, крайне нелестное для монарха. Две стены занимали застекленные стеллажи с книгами, на третьей – фотографии, отражавшие школьную историю за последние годы. Едва Линли и Хейверс вошли в комнату, как Алан Локвуд поднялся из-за стола и двинулся им навстречу по толстому нарядному сине-золотому ковру. Директор успел снять мантию – она висела на крюке за дверью – и без нее выглядел каким-то незавершенным. – Надеюсь, все члены школьного коллектива проявили готовность сотрудничать? – спросил он приглашая детективов пройти к большому столу Для себя директор выбрал стул, стоявший спиной к окну, – свет бил из-за его плеча, и черты лица слегка расплывались. По-видимому, прохлада нисколько не беспокоила его, Локвуд даже не стал закрывать окно. – Да, вполне, – подтвердил Линли. – В особенности нам помог Чаз Квилтер. Спасибо, что предоставили его в наше распоряжение. На этот раз улыбка Локвуда была искренней. – Чаз– прекрасный мальчик, правда? Такие не часто встречаются. |
