Хотя бы за то, что он не вписывался в эту школу, не хотел следовать традициям, не подражал принятым образцам. И все же в Бредгар Чэмберс творилось еще какое-то тайное зло, проблема не сводилась к классовой принадлежности Мэттью Уотли. Линли различал этот страх во взгляде Смит-Эндрюса, в обмороке Арленса, в отказе Гарри Моранта идти на урок. Они все боятся чего-то. Только, в отличие от Мэттью, страх не вынудил их к бегству.

В окнах узкого кирпичного здания на Риверкот-роуд не было света. Уже по этому признаку Кевин мог бы догадаться об отсутствии хозяев, и все же он упрямо распахнул калитку, поднялся по ступенькам и принялся яростно колотить по двери медным молотком. Он знал, что ничего не добьется, но продолжал стучать все громче, прислушиваясь к разносившемуся по улице рокоту.

Он должен найти Джилса Бирна, он должен найти его нынче же ночью. Он найдет его, он набросится на него, сокрушит, в клочья разорвет виновника смерти Мэтти. Теперь он уже бил в дверь не молотком, а обоими кулаками.

– Бирн! – орал он. – Выходи, подонок! Выходи, мать твою! Открывай дверь! Извращенец! Извращенец долбаный! Слышишь меня, Бирн?! Открывай!

На той стороне улицы ближе к углу кто-то осторожно приоткрыл дверь, узкий луч света упал на мостовую.

– Потише! – попросили его.

– Отвали! – рявкнул Кевин в ответ, и дверь мгновенно захлопнулась.

По обе стороны крыльца стояли две высокие глиняные вазы. Поняв, что ответа от пустого дома он так и не добьется, Кевин обернулся к этим сосудам, потом медленно, словно в раздумье, оглядел свои руки. Вцепился в вазу, опрокинул ее набок, столкнул с узких ступенек. Из горшка посыпались листья и земля. Она приземлилась на плитки, которыми была вымощена дорожка у дома, и с грохотом рассыпалась.

– Бирн! – крикнул Кевин, злобно смеясь. – Видел, чего я сделал, Бирн? Хочешь еще? Щас получишь, приятель!

Он набросился на вторую урну, ухватился за ее изогнутое горлышко, поднял урну и шмякнул о белую парадную дверь. Дерево треснуло, ваза разбилась. Осколки разбитой керамики брызнули в лицо, земля– в глаза.

– Получил? – орал Кевин.

Он уже задыхался, грудь болела так, словно в нее вонзили копье.

– Бирн! – из последних сил крикнул он. – Бирн! Будь ты проклят!

Он опустился на верхнюю ступеньку крыльца, прямо в грязь. В бедро впился искривленный осколок разбитой вазы. Голова отяжелела, плечи ныли, зрение затуманилось. Он с трудом различал гибкую фигуру юноши, вышедшего из соседнего дома и заглянувшего во двор, перегнувшись через разделявшую участки живую изгородь.

– Ты как, парень? – спросил тот. Кевин с усилием втянул в себя воздух:

– Спасибо, все в порядке.

Он поднялся на ноги, кашляя и задыхаясь от боли, побрел к калитке, пиная комки грязи и разлетевшиеся во все стороны осколки. Он оставил калитку распахнутой– пусть погром сразу бросится в глаза – и потащился к набережной. Впереди на фоне ночного неба переплетались ветви огромного каштана. Кевин сморгнул слезы, припоминая: «Я влезу на него, папа, вот увидишь! Смотри, папа, смотри!»– «Спускайся, Мэтти. Ты себе ею свернешь, сынок, либо в реку свалишься». – «Свалюсь в реку? Вот будет здорово! Вот здорово!» – «Маме это не понравится, как ты думаешь? А ну, спускайся живо. Хватит дурака валять». .

Малыш послушно слезал с дерева. Конечно, он бы не разбился, даже если б и сорвался, он вскарабкался только на первую ветку, но пусть уж лучше стоит обеими ногами на земле, так оно безопаснее.

Отвернувшись от дерева, Кевин пошел в сторону «Сизого голубя», в сторону небольшой лужайки и рядом с этим пабом.