— Но, кажется, — глядя не на Федотыча, а на мельтишащую дорогу сказал я, — не получился его план.

— Не получился. Потому как возникла проблема там, где ее не ждали. Невеста Васькина взбеленилась.

Я сдержанно рассмеялся, понимая, к чему клонит завгар. Ох уж эти женщины с их трепетным, неспокойным сердцем! Ну и как же мужику, тем более молодому парню, спастись от женского беспокойства? Это сначала кажется, что пустяк. А когда прикипел к бабе душою, тут уж как ее слезы во внимание не принять?

— Закатила невеста Ваське скандал? — Спросил я, в общем-то, зная ответ.

— Ага. Етить ее… Девка суеверная. Дуреха! Сбила мужика с панталыку! — Зло расбухтелся Федотыч, — сказала, мол, бросай свою Белку! Бо замуж за тебя не пойду! Не хочу в первый год вдовая остаться!

Я снова засмеялся. Молодая кровь кипит, играет. Никуда от нее не деться. Тем более, молодому парняге-комсомольцу.

— Вот и доконала баба Василия. Вынудила написать в колхозе заявление, чтобы машину ему переменили.

— И ему переменили, — покивал я тихонько.

— Переменили. Скандал был в партийной ячейке. Отчитали Ваську страшно. Грозились из комсомолу попереть. Мол, что за дела? Комсомолец, а пасует перед суевериями! Но потом уж устаканилось.

— И хорошо, — сказал я.

Машина замедлила бег и тихо покатилась до перекрестка. Замигал желтый сигнал-поворотник. Я помнил этот перекресток. Тут, с улицы Ленина, нужно было свернуть на Карла Маркса. С нее на Кропоткина. А там уж и дом наш, Землицынский, стоит.

Как-то захватило у меня на миг дыхание. Я даже этому удивился. Почувствовал, что волнуюсь перед встречей с родными, для которых, впрочем, эта встреча — обыденность. Обыденностью она должна быть и для меня. Однако, молодое, играющее гормонами тело пыталось взять верх над холодным моим умом. Только я не дал ему этого сделать, быстро взял себя в руки.

Хотел я, было, попросить завгара остановить машину здесь, на перекрестке, но передумал. Решил довести разговор про Белку до конца. Возникла у меня одна интересная идея.

— И стоит Белка бесхозная уже третий месяц. Я, конечно, присматриваю за ней, — продолжал Михаил Федотович, — держу на ходу. Думал, будут просить с нее запчасти, а нет. Бояться, видать.

— Бояться, — кивнул я, — что проклятье, — я хохотнул, — перекинется на их машины.

— Ага. Взрослые мужики, — сухо плюнул он, — а как дети! Ей-бо! Я уж и закрашивал кузов еёйный. Думал, как слово «Белка» пропадет, так и забудут все про машину.

— Не помогло, — констатировал я.

— Закрасил, — кивнул завгар, — а толку-то? Ничего не помогло. На Белке, мелом, кто-то стал крестики ставить. Я устал смывать. А их ставят да ставят. Помечают, значить, порченую машину. А кто это делает — не признаются.

— Ну название на месте, — пожал я плечами.

— На месте, — закивал Федотыч, — Васька обратно его накрасил. Сказал, что надобно так оставить. Считал, что все видеть должны, что он на Белке ездит, и только тогда он докажет, что машина это — самая обыкновенная. Ну вот, накрасил, а потом все. Через неделю отказался от самосвала. Вот так она теперь там и стоит.

Немного помолчали.

— А сам-то ты, — спросил я, когда мы свернули на Кропоткина, — не боишься Белки?

— Я… — растерялся завгар, — я… не боюсь.