— Белку?! — Чуть не вскрикнул Кашевой.

— Да тихо ты, дубина!

— Белку?! — Ванька аж зашептал от Пашкиного прикрика, — это ж плохая машина, Паша. Несчастливая! Все, кто ее водил, все мертвые лежат! Белка всех в могилу сводит! А дед Степан, сторож наш, вообще говорит, что сидит в ейной кабине по ночам дух дядь Паши Давыдова и руль гладит! Приговаривает, мол, Белочка моя, ни пущай никого за руль!

— Тфу ты! — Серый сплюнул Кашевому под сапоги, — больше слушай этого пня старого! Водка деду Степану все мозги выела! Ему другую белку надо бояться, а не нашу! Все, что говорят, — уже не так решительно, словно бы опасаясь собственных слов, продолжил Серый, — деревенские бредни и вранье!

— Так, а мужики-то, они ж начнут сторониться. Станем в гараже, как паршивые овцы…

— Да наплюй ты на мужиков! — Разозлился Серый, — тебе не о них думать надо, а о начальстве! А мужики, как только в люди выйдем, будут тебе в глазки заглядывать, да шапки скидать, когда мимо проходишь! Понял?!

— Понял, — понуро ответил Ваня Кашевой. Вот только мерзкий страх скользким слизнем лазил у него по нутру.

— Ну и ладушки, — Серый довольно улыбнулся, — а ты, Ваня, не переживай. Я, как только в люди вырвусь, в долгу не останусь. Тебя и Микитку с Серегой Мятым, тоже в люди вырву. Но тебя первого!

— Спасибо, Паша, — сказал Кашевой, а у самого на душе было одно желание — чтоб разговор этот скорее закончился.

— Ладно, — Серый звонко хлопнул себе по шее. Выругался матом. — Пойдем. А то меня уже комары загрызли.

Этим же вечером

Двор Землицыных.

Когда я вошел во двор, меня обуял поток новых приятных чувств. Это был дом моей семьи. Небольшой, но такой родной. Тот самый, который я собирался выкупить, когда возвращался в Красную. Теперь мне казалось, что было это когда-то в другой жизни. А может быть, и не было вовсе.

Первым меня встретил кобель-цепняк по кличке Жулик. Серо-желтый пес заволновался. Выполз из будки, тарахтя цепкой. Звонко тявкая, натянул ее, бегая туда-сюда, в надежде достать хозяйского сына. Поластиться.

— Жулик, — приблизился я к псу, и тот тут же присел на задние лапы, виляя чуть ли не всей задницей, — живой Жулик…

Я опустился, почесал плотную маслянистую шкуру пса. Жулик радостно завалился боком, демонстрируя мне нежное белесое пузо. Я принялся чесать его выпуклую грудь.

Вот меня и встретил первый член моей семьи. Молодой пока Жулик проживет еще долго. До самого моего отъезда из Красной.

— Игорёк! Долго ты сегодня. Плюхин наперед тебя приехал!

Я поднял глаза. С деревянной веранды, пристроенной к турлучной, обшитой железом стене дома, сошла маманя. У меня на миг захватило дыхание. Она была именно такой, какой я помнил ее еще до того, как все произошло. До того, как через несколько лет убьют Свету, а их с отцом отношения покатятся к чертовой матери.

Анна Федоровна Землицина, так ее звали, дородная, румяная, несмотря на, возраст женщина держала в руках обмотанную тряпкой горячую кастрюлю. Ее содержимое исходило аппетитным паром.

Первым желанием было вскочить, подбежать к матери, обнять ее и прижать к себе. Я смог унять порыв молодого, полного гормонов тела и, всего-навсего встал от пса. Я был рад, что свет сюда не доходил. Что мать не видела моих блестящих глаз.

Для нее, для отца и Светы в этом времени, такое мое поведение будет странным, непонятным. Ведь они видели меня только сегодня утром. А я их… больше сорока лет назад.

— Да я задержался, — сказал я, делая вид, что утираю с лица пот, а не слезы, — газон сломался.