— Благодарю, — Барчук картинно поклонился. — Но думаю, что до Вениамина мне далеко. Если бы ты видел Веню вживую! Ты сразу бы понял, что женский пол его интересовал чисто теоретически. Женщина для него была другом, товарищем и братом. Вот как, например, Глория. Или… Марфа…

— Хм… — сказал Перепелкин.

— Да, тебе, Леша, наверное, этого не понять. Ты думаешь, раз люди находятся в браке, то естественным образом проявляют друг к другу интерес известного свойства. Подозреваю, что у Марфы с Вениамином брак строился на чем-то другом. Ну ты подумай, ведь за все время нашей работы над проектом он ни разу не ночевал у нее. Ему это в голову не приходило! Жил в своем кабинете — спал, ел, писал шедевры. Какие женские имена? Может, это его поклонницы, с которыми он по поводу рифм советовался? Вот с Глорией он советовался, я слышал. Но никаких поползновений к определенного рода сближению или даже просто естественного интереса к девичьей ее природе не наблюдалось. Он действительно вел себя, как пионер, нет, как октябренок даже. Пионеры очень даже пионерками интересуются, насколько я помню.

«Пионерки, поклонницы, — с тоской думал Алексей Викторович, а к горлу подступала уже тошнота от душераздирающего зрелища под названием «пьющий Барчук». И ведь что интересно, Гриша ни капельки не пьянел, ну разве что язык слегка заплетался. А взглядом смотрел абсолютно трезвым. — Тем не менее, какой штат оперативников мне понадобится, чтобы проверить все эти телефонные номера. А что, попробовать наугад позвонить парочке пионерок-поклонниц?»

Он взял трубку, валявшуюся на кровати Григория, и набрал номер абонента под именем Аля. Долго никто не подходил, а затем в слуховой мембране раздался мужской голос.

— Мне бы Алю, если возможно, — елейным голосом проговорил Перепелкин.

— А кто это? — грубо поинтересовались на другом конце провода.

— Я звоню по просьбе Вениамина, — смиренно ответил Алексей Викторович.

— Не знаю такого, — сказали в трубке.

— Ну как же? — мягко настаивал Перепелкин. — Вениамин — поэт.

— Ну, — отозвались на том конце провода, кажется, удовлетворившись уточнением.

— Так я могу поговорить с Алей?

— Просьбу можешь мне сказать, — отозвался собеседник после мимолетной паузы.

— Он просил ее приехать, — кинулся в омут Перепелкин. — Завтра, к гостинице «Репинская». В полдень.

— Передай своему поэту, — голос в трубке прозвучал громче, и в нем угадывалось явное недовольство, — чтобы он думал, прежде чем такие заявы гнать. У Али на неделю график расписан. Совсем поэт оборзел.

В трубке запищали короткие гудки. Видимо, лицо Алексея Викторовича было настолько растерянным, что Григорий Барчук отставил недопитую стопку и посмотрел на молодого следака с искренним сочувствием.

— Отшили? — с жалостью поинтересовался он.

— Ага… — по-мальчишечьи ответил Перепелкин. — У Али на неделю график расписан. Она, что же… путана?

— Чего? — Барчук скривился в своей ироничной манере. — Ты хочешь сказать, что записные книжки Венички исписаны телефончиками милых девочек с панели?

— Ну… так… А как это еще понять-то? — Перепелкин развел руками и впервые с интересом посмотрел на бутылку «Окна в Европу», к которой так часто прикладывался Григорий.

— Выпьешь… — понял следователя Барчук.