Девчонка погладила довольного пса по холке.

— Да вот только что теперь с ним делать? — спросила она.

— А что с ним делать? — Пожал я плечами. — Пусть у меня дома останется. Жить будет.

— Смотри, — Ксюша отвязала капронку. — А у него ошейник. Да еще и новый! Наверное, он чей-то.

— Если чей-то, — я кивнул. — То верну хозяину, если найдется. Теть Наташ, а у вас не будет чего-нибудь вкусненького? Жулик, видать, голодный. Покормить надо.

* * *

— Я думал, вы уже уехали, — недовольно проворчал Гришковец, сидя за своим рабочим столом. — Разве, в Краснодаре срочных дел у вас нету?

— Дела повременят, — холодновато ответил ему Максим Валерьевич Иващенко, подавшись немного вперед на стуле. — Есть у меня к вам кое-какой вопрос. Вопрос этот относительно соревнований и вашего в них судейства.

И без того мрачный Гришковец помрачнел еще больше.

— А что не так с моим судейством? — Угрюмо спросил он. — Меня все и в нашем спортивном обществе знают, и за его пределами уважают. За всю карьеру никаких вопросов ко мне не было.

— Лукавите, Петр Николаевич. Очень лукавите.

— Вы это о чем? Уж никак о тех грязных слухах, что разводил тут один беспокойный спортсмен-любитель когда-то?

— Я наблюдал за вами на последних соревнованиях, Петр Николаевич. Наблюдал и видел, что вы хотели засудить Вову Медведя на толчке.

— Что? Что за глупости? — Удивился Гришковец наиграно. — Это какой-то абсурд! Зачем мне засуживать ребенка?

— Я не дурак, Петр Николаевич, — Иващенко откинулся на стуле. — У меня богатый тренерский и судейский опыт. Глаз наметан как надо. Тут вы не отвертитесь. Я видел, что Медведь выполнял каждый свой подход правильно. Серьезных просчетов у него не было.

— Вы оскорбляете меня, Максим Валерьевич, — надул ноздри зампред спортивного общества. — Очень оскорбляете. Если вы тут только поэтому, можете проверить всю документацию по соревнованиям. Вы не найдете во всем протоколе ничего подозрительного. Я вас уверяю.

— Мне не нужен протокол, — покачал Иващенко головой. — Я прекрасно понимаю, что изучать его нет смысла. Да и времени тоже.

— Вы пришли сюда, в мой кабинет, и теперь беспочвенно обвиняете в том, что я засуживаю детей. Это оскорбительно. Сколь бы вы небыли авторитетной фигурой в нашем городе, я не могу допустить беспочвенных обвинений. Я прошу вас уйти, Максим Валерьевич.

— Мы с вами оба знаем, что вы засуживали не только детей, — Иващенко не повел и бровью.

— Что?

— Однако я пришел не для того, чтобы вас в чем-то обвинять.

— Но вы делаете именно это, — Гришковец свел брови к переносице.

— Нет. Я пришел кое-что у вас спросить.

— Да? И что же?

Иващенко выпрямился на своем месте, сложил руки на груди.

— Мне нужны ваши специфические услуги, Петр Владимирович. И я надеюсь, что мы сможем поработать с вами в этом направлении.

Глава 24

— Ты че тут крутисся? А? — Спросила Сталина Геннадьевна, крепкими руками выжимая большую половую тряпку под ступеньки.

— А что я, теть, мешаю кому-то?

Когда я вошел во двор спортивной школы, увидел на ступеньках странного посетителя. Паренек лет семнадцати, одетый в черные брюки-клешь, кеды и клетчатую рубашку на нательную майку, терся у входа в школу. Вытянуты черты лица и длинноватый нос придавали ему хитроватый, я бы даже сказал, лихой вид. Паренек, покуривая папиросу, залихватски сдвинул свою кепку-пирожок на лоб.

Был он весь какой-то вертлявый, постоянно двигающийся.