Древний Магриб – вот куда был проложен курс.

Берлин, 24 февраля 1945. 14 часов

– По всему выходит, что Ортвин либо уже в Стамбуле, либо на пути к нему. – Нойман потер кулак о кулак. – Гуго старший, Штурмфогель на поводке, в усиление берете группу нашей красавицы Гютлер – во главе с нею самой. В общей сложности – девять человек. В Стамбуле вам дадут в усиление еще пятерых оперативников гестапо – папа Мюллер обещал. И на встрече с Ортвином будет присутствовать помощник военного атташе… Что ты морщишься, Гуго?

– Я морщусь? Это мой тик. Не знаю, что‑то тревожит. Ведь Турция объявила нам войну…

– Пустая формальность. Подонки. Стелятся под англичан. Посольство как работало, так и работает.

– Я не только об этом. Вчера заходил Штирлиц – ну, который у Шелленберга бог по радиоиграм, – и предлагал выпить за победу. Был уже вечер, но все равно. Я даже не думал, что Штирлиц пьет. Не понимаю. Наверное, Шелленберг о чем‑то догадывается.

– По‑моему, даже сам шеф о чем‑то догадывается… В общем, так, если вы не привезете мне материалы на крысу, то мы в таком дерьме, из которого нас даже победа не вымоет. Все ясно?

– Трудно поймать крысу в темной комнате, – в мгновенном полутрансе сказал Штурмфогель. – Особенно если это кошка…

– Что? – повернулся к нему Нойман.

– А? Не знаю. Что‑то сказал?

– Ты выдал афоризм.

– Да‑да‑да… сейчас. Померещилось такое…

Но тут в дверь постучали, и, не дожидаясь разрешения, всунулся секретарь.

– Хайль Гит… лер!.. Обер‑фюрер, нападение на нашу группу в Женеве. Двое убиты и, кажется, один в плену…

Магриб, 25 февраля 1945. 07 часов (время местное)

– Ты посмотри, какие красавцы!

Волков медленно, с брюзгливой миной шел вдоль стойл. Драконы, заклятые двойной печатью Аль‑Хаши, провожали его завораживающими желтыми глазами. Говорят, если долго смотреть в глаза дракону, увидишь себя таким, каков ты есть… Вертикальные кошачьи зрачки подергивались.

Торговец драконами, толстенький благоухающий дыней магрибец, степенно шел на полшага позади гостя. Полы его бледно‑сиреневой галабии изящно волочились по мозаике пола; высоконосые туфли, расшитые золотом, издавали благородный сдержанный шорох. Волхов ощущал себя грубым толстокожим варваром.

– Они действительно красавцы, Мустафа, – сказал Волков наконец. – Но сейчас я тебя огорчу. Мне нужны не красавцы. Мне нужны серые рабочие лошадки. Такие, каких у тебя покупали для армии или для полиции. Вряд ли они покупали именно красавцев.

– Бывало всяко, – протянул Мустафа. – Для полиции, случалось, покупали таких, какие не снились королям. Но я тебя понял, брат. Рабочих лошадок. Да, такие тоже есть. Перейдем вон к той конюшне…

Было жарко, и стоял легкий желтый сухой восковой дурманящий запах – как на пасеке.

Стамбул, 27 февраля 1945. 14 часов (время местное)

– У вас что, был проговорен и этот вариант? – недоверчиво спросил Гуго.

Штурмфогель кивнул.

– Ты предусмотрителен.

– Еще ни один из моих агентов не сгорел, – сказал Штурмфогель. – До сих пор.

– Так ты уверен или не уверен в Ортвине?

– Не знаю, – сказал Штурмфогель.