Потом на фоне ярких окон появился вдруг чей‑то близкий – не в фокусе, размытый и огромный – силуэт, согбенно мелькнул и пропал.

Вот и все, подумал Штурмфогель. Можно было уходить, но он упрямо пополз вперед – как будто следовало окончательно убедить себя в чем‑то.

Если бы сидящие в засаде не заговорили, он мог бы на них налететь – настолько невидимы они были.

– Не придет, – сказал кто‑то. – Ставлю пачку сигарет и два билета в оперу в придачу. Не такой идиот…

– Не болтай.

Знакомый голос… и другой – тоже знакомый…

– Если предатель – то не придет. А если придет – то не предатель.

– Курт!..

Курт, подумал Штурмфогель и почувствовал, что упало сердце. А второй – Антон‑Хете. Вот кого отправил Нойман, чтобы убить его…

Отползать было нельзя: услышат, и Штурмфогель остался лежать и ждать. Текли минута за минутой. Потом в парке грянул оркестр.

– Я говорил, что не придет, – сказал Курт. – Десять часов.

– Выдвинься к Доре. Он может обходить отель слева.

Курт беззвучно канул.

– Вот такие дела, – сказал Антон вслух. – Не пришел – значит предатель. Такой они сделают вывод. А в следующий раз ему может уже и не повезти так, как сейчас…

Несколько минут прошло в молчании. А потом Штурмфогель вдруг понял, что остался один. Антон растворился в темноте абсолютно незаметно…

Штурмфогель неподвижным черным камнем лежал до самой полуночи. Потом стал пробираться к арочному мосту. Под мостом его уже ждали крапицы…

Берлин, 3 марта 1945. 8 часов

– Нет, – повторил Нойман. – Никаких встреч. Разговаривать будем только по телефону и под запись.

– Зря, – сказал Волков на другом конце линии. – Мы потратим вдесятеро больше времени, а объясниться так и не сумеем.

– Я вообще не вижу смысла в объяснениях, – сказал Нойман.

– Убивать друг друга лучше?

– По крайней мере честнее.

– Война скоро кончится, – сказал Волков. – Вы это знаете, и я это знаю. Ваши идиоты наверху никогда не решатся применить сверхоружие, потому что будут до самого конца пытаться выплыть сами, утопив остальных. Их слишком много. Когда больше одного, то шансов нет. Сказать, кто выплывет? Борман. Потому что он – самое говно, остальные еще как‑то похожи на людей…

– Не понимаю, к чему вообще весь этот разговор.

– Я предлагаю перестать убивать друг друга! Слушайте, Нойман, вы ведь умный человек! И вы, и мы делаем практически одно дело. Мы – оба – хотим не допустить распространения войны на Верх. Так?

– Нет, – сказал Нойман даже с некоторым облегчением. – Вы ошибаетесь, Волков. Я давно знаю, что Салем должен погибнуть. Зачем препятствовать тому, что предначертано изначально?

Волков, видимо, хотел что‑то сказать, но предпочел промолчать.

– Гибель Великого Города была заложена в нем самом с момента возникновения, – вдохновенно продолжал Нойман, косясь на магнитофон; бобины весело крутились. – На развалинах его будут пировать седые вороны, а потом придут исполины. Вы видели, какая там луна, Волков? Еще каких‑то пятьдесят тысяч лет, и она рухнет на землю…

– Да, конечно, – сказал Волков спокойно. – Всего лишь пятьдесят тысяч. Можно сидеть и не дергаться. Или перебить друг друга, чтобы не мучиться ожиданием…

– Вы меня понимаете, – удовлетворенно сказал Нойман. – Все это игра, Волков. Да, ставка большая – жизнь, и не одна – но ведь это только ставка в игре. Самой увлекательной игре, быть может.