Рута ахнула – почти как человек. Подошли и встали рядом Нигра и Айна. Богомол свистнул, крапицы отозвались, все трое. Несколько секунд они пересвистывались, потом Айна успокаивающе погладила Штурмфогеля по одному плечу, а Рута – по другому.

– Хельга… что с тобой сделали?

Богомол – теперь уже Штурмфогель видел, что это никакой не богомол, а совершенно особое существо, ни на что не похожее, – развел руками.

– А кто?

– Дрозд…

– Сам? – в ужасе спросил Штурмфогель.

Хельга кивнула. Как ни странно, он уже узнавал ее сквозь жирно блестящий хитин и страшные черты – вот проступал изгиб руки. А вот – овал лица…

– Пойдем, – сказал Штурмфогель, сбрасывая с плеча рюкзак; в рюкзаке был плед и теплый плащ. – Накинь пока вот это…

Дрозд сумел сделать такое… Да кто тогда мы против него? Дети со спичками, решившие остановить танк…

Только потом до него дошло: в измененном боевом теле жила неизмененная личность Хельги. Вряд ли Волков сделал это сознательно. А значит, и у него что‑то не получилось…

Но это дошло много позже, уже когда Хельгу протащили, закутав с головой, в номер дешевенькой гостиницы и Айна с Нигрой занялись ее обихаживанием, а Рута села напротив Штурмфогеля, скрестив ноги и опершись подбородком на руки, и во взгляде ее читалось: а что дальше?

– Вечером – в Аквитанию, – сказал Штурмфогель. – А дальше будет видно…

Будет видно… вот в окно, например, видна крыша того ангара, где базируется «Гейер»; неспроста Хельгу в момент отчаяния занесло именно сюда. Будет видно…

Но Рута все еще хотела что‑то донести до него, Штурмфогель напрягся – и вдруг понял, просто понял, уже без слов: случаи такого вот изменения тел были Руте известны, и никогда ничем хорошим это не кончалось. И еще прозвучало: два дня. Или три.

– А кто может помочь? – спросил он, внутренне холодея от мысли, что придется делать еще одно дело, срочное и трудоемкое, и именно в тот момент, когда все усилия надо будет сосредоточить в одной точке… еще один коварный ход Волкова?.. вполне возможно…

И тут он понял, кто и как может помочь; Рута сказала это ему как‑то по‑своему, и он ее понял. Она пробилась наконец к нему, такому глупому, тупому и нечуткому…

Он подошел к Руте, наклонился навстречу ее просиявшему взгляду и поцеловал в темные теплые мягкие губы.

Главное – не будет никакой потери темпа: с единорогами им так или иначе придется встречаться…

Венеция, 4 марта 1945. 14 часов

– Телефон, сеньор? Уличный? Вон там, за углом – и наверх…

Гуго бросил мальчишке монету, подмигнул. Мальчишка охотно подмигнул в ответ. Он был в чем‑то чрезвычайно пестром, и даже рукава были разного цвета.

Здесь вообще все было подчеркнуто ярким. Красные и зеленовато‑серые камни тротуаров, голубая вода в каналах, дома самой богатой гаммы: коричневой – от кремового с легким уходом в беж до цвета горького шоколада. Красно‑белые маркизы над витринами и окнами, ослепительно белые и ослепительно черные гондолы на воде.

Мраморные и гранитные колонны, подпирающие цветущий сад…

И все это заливал ослепительный свет ясного солнца.

В отличие от той Венеции, что была внизу и послужила прообразом для этой (хотя кое‑кто из умных людей считал, что все было совсем наоборот), каналы здесь располагались на разных уровнях, плавно переходя в акведуки, пролегая по крышам домов или, наоборот, по подземным туннелям. Иногда вода в них текла быстро…

Тело Джино помнило это все. Джино был родом из Венеции. Здесь прошло его детство.

Этими воспоминаниями тело делилось почти радостно…

Гуго обогнул полукруглое крыльцо, ведущее в какой‑то ресторанчик, пустой в это время суток, и по спиральной лестнице стал подниматься на следующий уровень – в тот самый сад.