У профессора сначала задрожали губы, потом голова, потом он весь обмяк и опустился на стул. При этом он уже выглядел на все свои без малого шестьдесят, словом, как должен выглядеть почтенный отец взрослой дочери.

— Не может быть, — пробормотал он, не отрывая взгляда от пола. — Вероника, конечно, взбалмошная и импульсивная, но, уверяю вас, ничего подобного она сделать не могла.

«Могла, могла, если ты сразу принялся оправдываться, иначе бы ты попросту сразу поднял меня на смех. Я прекрасно понимаю тебя, дружок», — тут же мысленно заключила Светлана.

Примерно так она все ему и изложила, разумеется, опустив эпитеты, а также добавив для вящей убедительности:

— Думаю, милиция с этим быстро разберется.

Караянов энергично замахал руками, будто на него напал целый рой пчел:

— Умоляю, никакой милиции… Я ученый с мировым именем и… обвинения в киднеппинге… Это совершенно ни к чему. Я сам поговорю с дочерью и все выясню, хотя я уверен, что она здесь совершенно ни при чем. Я немедленно поговорю с ней и сообщу вам о том, что узнаю. Но еще раз повторяю: она здесь совершенно ни при чем… Вероника может угрожать, устраивать скандалы, но на такие вещи она не способна. Да и куда бы она могла спрятать девочку?

Кажется, он сам себя уговаривал. Наверняка на сердце у него было неспокойно, его мучили скверные предчувствия.

— Даю вам слово, я серьезно с ней поговорю.

— Надеюсь, что она все расскажет.

В душе Светлана по-прежнему не верила, что профессорская дочка могла что-нибудь сделать с Катей, но наговорить ей каких-нибудь гадостей — на это она уж точно была способна. Так или иначе, она последней ее видела, и этого нельзя было не учитывать.

Профессор взглянул на часы:

— Извините, мне нужно проверить показания приборов.

Он скрылся за перегородкой, что, очевидно, следовало понимать как намек: гостья засиделась.

Светлана встала, напоследок окинув взглядом кабинет Караянова, который представлял собой отгороженный высокими стеллажами закуток лаборатории. Выходит, именно здесь, среди колб и реторт, и протекал Ольгин роман?

Внезапно взгляд Светланы привлекла фотография в рамке на столе профессора. Собственно, она мозолила ей глаза в течение всего разговора, эта повернутая к ней тыльной картонной стороной фотография. Теперь Светлане представилась возможность ее рассмотреть. Она взяла фотографию в руки.

Снимок, судя по всему, был относительно недавним и в ярких кодаковских красках изображал профессорское семейство полным составом на отдыхе: самого Караянова в пестрой гавайской рубахе, его жену, дородную ухоженную даму в соломенной шляпе, и великовозрастных отпрысков почтенной фамилии — сына, смазливого брюнета лет тридцати, и дочь, этакую белокурую пышногрудую Зизи.

Светлана без колебания положила фотографию в сумочку и удалилась по-английски, не прощаясь.

Глава 9

На языке родных осин

Осточертело, осто… и так далее из того же ряда. В общем, это еще были самые нейтральные выражения. Уж что другое, а мастерски изъясняться «на языке родных осин» Ремезов умел. Самое удивительное, еще каких-то пять лет назад он не только не слыл отъявленным матерщинником, но даже в отдаленной перспективе не собирался им становиться. А грубое слово, услышанное на улице, резало ему слух. А потом, черт, что случилось потом? А то, что нормативная лексика даже такого великого и могучего языка, как язык Пушкина и Толстого, оказалась неспособной отразить все многообразие его, Ремезова, отношения как к отдельным явлениям действительности, так и к жизни в целом.