|
Его нет. - Ты говоришь неискренне. И эти слова Вронского о неискренности вдруг окончательно разрушили достоверность происходящего на сцене. В этом театре старых традиций занавес опустился, как обычно, но публика ощущала, что произошло нечто очень неприятное. Люди переглядывались, шептались, пожимали плечами. Техника, великая техника нового времени, оказывается, тоже смогла подвести! Те, кто знал, каким способом Виленоль вернулась на сцену, поняли, что случилось. Остальные ничего не понимали и даже возмущались. Но кто-то сказал соседу о том, что на самом деле произошло. И правда со скоростью цепной реакции стала известна всем в театре. Тогда публика, несмотря на разочарование, устроила овацию, вызывая Иловину. Вызовы были так настойчивы, что, в нарушение традиций, занавес поднялся, и на той же веранде Карениных появилась Виленоль в широком белом платье. Она кланялась аплодирующей публике. Кто-то из зала бросил на сцену букет, бросил, как это делали всегда почитатели таланта Виленоль. Букет перелетел через просцениум, но, брошенный, быть может в волнении, слишком сильно, попал прямо в Виленоль... и прошел сквозь нее, словно она была привидением. Букет остался лежать на сцене. Виленоль растерянно смотрела на него. Находясь совсем в другом месте, поднять его она не могла!.. Занавес опустили. Виленоль отказалась продолжать спектакль. Вышедший на сцену администратор извинился перед публикой и объявил, что спектакль отменяется "по техническим причинам". Это был первый случай за сотни лет существования театра, когда спектакль отменяли "по техническим причинам". Публика расходилась взволнованная произошедшим. Ева, откровенно возмущаясь, резким голосом рубила фразы: - Разве можно совмещать несовместимое? Театр построен на условности. Зачем разрушать условность старомодной реалистичностью? Прелестная Виленоль ни в чем не повинна. Все произошло только из-за того, что на сцене было слишком много ненужных деталей. Иловиной лучше избрать более современный театр. - Значит, чтобы передать испуг, надо рисовать круглые глаза на листе белой бумаги? Так, скажете? - спросил Каспарян. - А что больше всего запомнилось другу-лингвисту в эмах? Разве не узкие глаза, излучавшие радиосигналы? Вот это и надо передать, опуская все непонятные детали чужого мира. - А в театре? - спросил Роман Васильевич. - Разве друг-командир не согласен со мной, что Виленоль Иловиной нужно перейти в театр, где все условно? Там окажется уместной и новая техника "видеоприсутствия". Тогда можно будет простить и минутный ее перебой, как прощали его в старых кинематографах и телевизиях. - Простите, Ева, - сказал Арсений. |
