|
Только древние. Всегда так думала. Юлий Сергеевич рассмеялся: - Устами младенца глаголет истина. - Во-первых - не младенца, а потом, что такое уста и что такое глаголет? Несовременно. - Во всяком случае, современные лингвисты допускают, что это действительно так - родство этрусского языка с древним славянским. Вилене нужно было перенести удар. Тен-Кате ошибся. Он пробудил в ней слишком давнюю память, полезную науке, но бесполезную ей. Как это ни было курьезно, но Вилена думала о своей судьбе будущей звездолетчицы на этрусском языке. Правда, не хватало понятий. В голове была мешанина из древних и современных слов. Юлий Сергеевич осторожно посоветовал ей остановиться. Нельзя искушать судьбу, а вернее, науку с ее исканиями. Второй эксперимент может быть менее удачным, если не трагическим. Но Вилена уже уподобилась лыжнику, несущемуся для прыжка с трамплина - останавливаться было уже нельзя. И она снова улетела в Голландию. После второго сеанса в клинике тен-Кате Вилена вернулась домой сама не своя. Бабушка и мама причитали. Кошмары начали мучить Вилену еще сильнее, но она не могла уже без них обходиться и с нетерпением ожидала вечера, чтобы забыться тяжелым, беспокойным сном, жить чужой, непонятной жизнью. Бабушка рассказывала, как перепугалась, когда Вилена закричала во сне: - Орудия выкатить! Прямой наводкой по головному танку... Огонь! Вилена металась по кровати, стонала, звала кого-то. Бабушка разбудила ее. - Как хорошо! Мне снилось, что я ранен, - обрадовалась Вилена, вцепившись в бабушкину руку. - Ранена, - поправила та. - Нет, ранен. Второе орудие моей батареи погибло под гусеницами! А какие были ребята! Орлы! Точно. - Что ты, внученька. Танки сейчас разве что в музее можно отыскать. - Ах, бабуля, бабуля! Это ужасно! - твердила Вилена. - Неужели люди жили так? Меня только что понесли в медсанбат. - Ну знаешь ли! Доэкспериментировались на тебе. Если не медсанбат, то врач требуется. Она была права. Врач был нужен, и его пригласили. Он стал неотступно наблюдать за Виленой. Это был профессор Сергей Федорович Лебедев из Института мозга. В отличие от родных Вилены, он не впадал в панику, считал, что причин для беспокойства нет. Но Вилена беспокоилась не о себе, а о том, что происходит в ночной ее жизни, которая была и ее и не ее, а давно погибшего под Берлином человека, и была не менее ярка, чем дневная. Вилена видела себя на больничной койке в госпитале. Нога была изуродована, загипсовала и "изуверски" подвешена на блоке. Лежать можно было лишь недвижно на спине, и все время думалось, думалось, думалось. |
