— Как‑то это неуверенно прозвучало, — хихикнула я.

— Потому что… слишком ты меня напугала, чтобы я мог сейчас на полном серьёзе поощрять твои успехи на поле дрессировки, — хмыкнул мужчина. — Я даже вспомнить не могу, когда мне последний раз было так страшно.

— Неужели это было опаснее, чем встреча с теми же пиратами? — смущённо пробормотала я. — Извини.

— Нет, не настолько, но… тогда я знал, что нужно делать и как можно тебе помочь, а способа успокоить взбесившуюся пету, никак не навредив всаднику, я не знаю.

Я в ответ только молча обняла его покрепче, спрятав лицо на груди. Интуиция подсказывала, что сейчас не самый лучший момент для сообщения Суру радостного известия. Я ему потом, попозже объясню, что, кажется, нашла себе занятие по душе на этой планете. Вот как успокоится, так сразу и объясню.

Обратный путь получился недолгим и обошёлся без приключений. Ту пету, на которой Сур бросился меня догонять, он отпустил обратно к хозяевам: как оказалось, транспорт одолжили другие купальщики, оказавшиеся в зоне досягаемости его симбионта. А его собственный питомец отделался в итоге лёгким испугом в виде строгого выговора (эту информацию до меня услужливо донёс мой мазур, потому что выговор осуществлялся невербально) за недоверие к людям.

Нашлась и наша одежда, о которой я за всеми приключениями успела подзабыть. Оказалось, у петы имелся естественный «багажник» — две полости, расположенных на края тела у основания «крыльев». Изначально они, правда, имели почти то же назначение, что сумки земных сумчатых животных: чтобы детёныш мог спрятаться от опасности. Живородящие млекопитающие петы оказались очень заботливыми родителями, и сумки такие присутствовали у обоих полов. При этом летуны совсем не возражали против заполнения свободного пространства посторонними предметами — разумеется, в тех случаях, когда у них не было детёнышей.

Домашние встретили меня любопытными взглядами, но вопросов не задавали, и я была им за это очень благодарна.

На следующий день после судьбоносной прогулки я всё‑таки рассказала Суру, что хочу заняться дрессировкой пет и китов, то есть — фактически, продолжить работу по специальности. Особенно вдохновлённым такой идеей мужчина не выглядел, но, отдать ему должное, возражать не стал, скрепя сердце сообщил, что рад за меня, и даже пообещал поспособствовать организации обучения.

Разумеется, не поблагодарить за проявленное терпение и понимание я не могла, и в ответ с радостным воплем бросилась ему на шею. Вот тут Сургут уже не возражал совершенно искренне, легко подхватил меня, прижимая к себе, и благодарность приняла форму поцелуя.

И всё бы ничего, потому что процесс мне очень нравился, если бы действие не происходило в гостиной наших с родными апартаментов. Я напрочь забыла, что мы с Суром здесь не одни, а кое‑кто имеет весьма смутное представление о такте.

— Ишь ты, шустрые какие, — раздался насмешливый голос Василича от двери в коридор. — Молодёжь!

Я тут же забилась, пытаясь вывернуться из хватки мужчины и отчаянно краснея, а вот Сур отреагировал значительно спокойней. Осторожно поставил меня на пол и, продолжая уверенно приобнимать одной рукой, спокойно поинтересовался:

— Что‑то не так?

— Да зечики с тобой, целуйтесь дальше, — весело отмахнулся штурман, проходя к столу. — Это я всё от зависти. Эх, где мои семнадцать лет!

Собственно, на этом наши нежные отношения с Суром перестали быть секретом от моей семьи, так толком не успев им побыть. Впрочем, это почти ничего не изменило, разве что у братца после отбытия Сургута на службу появился дополнительный повод позубоскалить и похихикать. И то у него это получалось как‑то неубедительно, и младшему так ни разу не удалось толком вогнать меня в краску или вывести из себя.