Разбудил меня пронзительный душераздирающий скрип. Настолько пробирающий, что я, ещё не до конца проснувшись, резко села на кровати, ошалело оглядываясь в жидких и тусклых предрассветных сумерках.

— Карт? — удивлённо позвала я, тем более что мужчины рядом не было. И не было довольно давно, хотя момент ухода этого трудоголика я умудрилась проспать. Пожав плечами и списав скрип на обрывки сна, я упала обратно в кровать. Раздражённо подумала, что катраля надо привязывать к кровати, чтобы он спал хотя бы пять часов в сутки и не загонял себя до смерти. Но стоило моей голове коснуться подушки, как скрип повторился. Уже тише, но зато я сумела определить источник звука: скрипела дверца шкафа. Я даже сумела разглядеть тонкую тёмную щель между створок; видимо, убегающий муж не до конца закрыл.

В ответ на мою мысль шкаф согласно скрипнул.

Лень и педантичность боролись во мне недолго; очень своевременно напомнил о себе выпитый кофе, и я со вздохом сползла с кровати, кутаясь в одеяло. Раздумывая, сначала закрыть шкаф, а потом — удовлетворять естественные потребности, или наоборот, начала с ближайшего. Осторожно потянула дверь шкафа на себя, с интересом прислушиваясь. Скрип получился гораздо тише, чем до этого, и музыкальней. Мне даже почудилась какая-то знакомая мелодия.

Прикрыла дверь, открыла вновь — мелодия повторилась без изменений, что редко бывает в таких случаях. Потом бросила скользящий взгляд на своё отражение в висящем с внутренней стороны двери зеркале… и вспомнила мелодию, которую сыграла мне дверь шкафа.

Мама пела мне колыбельную, старую как мир песню. Жутковатую, слишком глубокую — какими зачастую бывают все детские сказки и песни.

Не глядись, малышка, ночью в зеркала -

Там бежит в потёмках тропка в никуда.

Не ступай, малышка, на дорогу ту,

Что манит звездою прямо в пустоту…

В бесстрастном стекле отражалась ночь. Ночь — и больше ничего. Ни комнаты, ни меня — только смутные тени, чёрное на чёрном.

Не было страха, совсем; только жгучее любопытство, дрожащее в кончиках пальцев, да покусывающий за пятки холод пола. Я с интересом вглядывалась в темноту, почему-то не чувствуя предупреждения в старой колыбельной, всплывшей в памяти. Ведь «дорога в никуда» — это время, а песня просто о том, как хочется каждой матери быть рядом со своим ребёнком всегда, и как страшно отпускать его одного во взрослую жизнь.

Я просто смотрела и смотрела, не двигаясь и почти не дыша. И не успела понять, как вдруг оказалась в темноте, разглядывающей через большое окно аккуратную пустую спальню, затопленную до краёв рассветным сумраком — ярким и прозрачным по сравнению с обступившим меня первозданным мраком.

Потом плечо окатило волной пронзительного холода, а тьма завертелась в хороводе вокруг меня, раздвигаясь и истончаясь.

Первым, что я увидела, распахнув глаза, был яркий, слепящий свет. С трудом проморгавшись, поняла, что свет не столь уж слепящий, просто потолок белый-белый. А я и не замечала, что он такой яркий…

— Уф, хвала Ветру, помогло, — вдруг раздался над головой знакомый голос.

— Сарк? — растерянно уточнила я, подивившись, насколько слабо и тускло прозвучал мой собственный голос. Попыталась найти взглядом доктора Рамлена, но неожиданно обнаружила, что не могу пошевелить и пальцем, не то что повернуть голову.

— А ты чего ожидала? Личного знакомства с Ветром? — с зашкаливающим ехидством поинтересовался он, склоняясь надо мной. Оттягивая веки, посветил чем-то сначала в один глаз, потом в другой; я попыталась воспротивиться, но сил на это не было.