Его фамилия Филиппов, он крестьянин Пермской губернии, заводский, семьи нет, белые его мобилизовали сразу же по началу чехословацкого мятежа. Охранял плавучую тюрьму. По приказу офицеров развесил по бортам баржи динамит (об этом узнал, когда сделать уже ничего нельзя было) и взорвал вместе с арестованными. С дороги бежал, чтобы найти красных и покаяться, а может быть, и принять заслуженную кару. Новожилов спросил: «А поименно перечислить можешь — утопленников этих?» И тогда он вытащил из-под подкладки фуражки мятую бумажку с длинным полу стершимся списком. Я увидела фамилию отца — и свет померк, и воздух сделался ватным. Очнулась в штабе — Новожилов со стаканом воды, переругиваются Азиньш и Татлин.

«Гляди, очнулась… — Азиньш смотрел восхищенно, его мысли читались отчетливо, и, видимо не считая нужным их скрывать, он произнес — растерянно и чуть виновато: — Вот — глаза… Да я мгновенно понял: не может быть таких глаз у мужчины! Не бывает! Ну, думаю — надо помалкивать. Кто поверит? Решат — спрыгнул командир с ума! А ты, оказывается, и в самом деле. Это надо же…» — Он закрутил головой и так радостно улыбнулся, словно ему подарили в день рождения самую желанную игрушку (потом многажды убеждалась: первое впечатление — самое верное. Игрушка и есть. Никакая революция не перестроит эти отношения мужчины и женщины. Их научатся прикрывать потоком слов, но сущность останется прежней…).

…А папы больше нет. И не будет уже никогда. Неужто и Надю постигла та же страшная участь?

Но нет, Филиппов утверждает, что женщин среди арестованных он не видел. Господи! (Тебя нет и никогда не было, но ведь Надя верила в тебя). Помоги ей! Спаси ее!

— А ваш… значит, папаша — хороший… были человек… — это Филиппов мне. — Списочек-то — от них. Сохрани, сказали, и эслив что… (горестно почесал в затылке). А что было делать, милая, значит, барышня? А так — хучь списочек этот у вас. Опосля на том месте можно будет крест поставить…

— Осиновый кол! — взъярился Татлин. — Всем вам! Новожилов!

— Слушаю.

— Бери и — к чертовой матери.

Он слегка картавил и взвизгивал, и я засмеялась, наверное, это была истерика. Он растерялся: «В чем дело? Дело, я спрашиваю — в чем? Может, новоявленный краском Новожилов не считает нужным исполнить приказ комиссара Татлина? А дочь большевика — не жаждет возмездия? Ты что молчишь, Арвид?» (Вот как, оказывается, его зовут. И что, собственно? И зачем мне это?)

— Я не согласен. Выйди. (Это он Филиппову.) Комиссар, это же простой русский крестьянин, мужик лапотный, чем он виноват?

— Ты еще спрашиваешь? Что ж, иди поцелуй его, христосик.

— Я того же мнения. — Новожилов уставился в пол.

— А твое мнение никто здесь не спрашивает! — взвизгнул Татлин.