Это — дело Блока… Пусть объясняет так. Многие и многие дворяне — мерзавцы и негодяи. От Салтычихи до Аракчеева и Римана. Но русскую культуру создали мы. Толстой — наш. И Пушкин — тоже наш. И он, Александр Блок…

Жгите, рвите, перепивайтесь кровавым пойлом — пробил ваш час. Но вы еще вспомните. Вы еще пожалеете. Вы еще ужаснетесь.

…Очнулся в поезде, перебинтована голова, кто-то вынес меня с поля боя. Хватит этих воспоминаний. В Омске ждет депеша: ОН будет в начале октября…

Для меня его приезд — все, я придаю этой встрече почти мистическое значение. Ожидание нестерпимо, дни слились в один нескончаемый день, и вся жизнь словно в тумане; Надя берет за руку: «Милый…» — мне нечем ответить, у меня нет слов, и мыслей тоже нет. На карту поставлено все, вся жизнь на карте… (Странно, при чем здесь карты, игра? Разве я, Колчак, Россия — всего лишь тройка, семерка, туз? У меня нет времени сосредоточиться, и на ум приходят привычные слова гвардейского лексикона, всякая чушь из суеты офицерского собрания. Но вот истина: карту России, прекрасную зеленую карту, все больше и больше заливает безысходный и беспощадный цвет третьей революции: «Москва — третий Рим, а четвертому — не бывать!» Здесь нет аналогии? Или ассоциаций странной, предсказывающей гибель?)

Вокзал, перрон, поезд, медленно приближается желтый вагон; кажется, моросит дождь. На всех подножках — английские солдаты. Но мне нужен офицер?

Вот он:

— What is the watter?

— I want admiral Colchak. My name is Deboltcov.

Цепляющий взгляд: «The admiral is waiting for you. Come on», — двинулся первым. Здесь уютно: ковровая дорожка, лакированные двери — как давно это было: Германия, Бад Наугейм. Папа и мама — в одном купе, я с гувернером — в другом.

Англичанин постучал, повернул ручку: «Please», — и ушел. Вот Он… Я должен справиться с волнением. Ему явно больше сорока (сорок пять — это он мне сообщил позже), в штатском, лицо пророка и глаза, глаза… Насквозь. Что ж… Сердце мое чисто, и дух прав перед тобою… Эту надпись сегодня можно повторить без боязни. Я не предатель и я не предам. «Садитесь, курите, мне рекомендовали вас… Верные люди нужны, их всегда так мало. Что вы хотите?» — «Возрождения единой и неделимой Родины». Улыбнулся: «Мы все хотим этого. Лично для себя?» — «Ничего». Искреннее удивление: «Странно… Сегодня хотят прежде всего для себя. Ну хорошо. Извольте подробнее». — «Если победит линия „непредрешенства“ — учредилка создаст республику или — на английский манер — посадит на трон манекена и образует парламент при нем — всемогущий и решающий. Этого нельзя допустить». — «Чего же добиваетесь вы?» — «Ваше превосходительство, Россия всегда была монархией. Когда слой интеллигенции тонок — он упруг и порождает великое… Поголовная же грамотность есть поголовная усредненность. Если победит концепция большевизма — Россия навсегда займет место между Китаем и Абиссинией. Есть верные и преданные офицеры, есть войска. Нужен вождь. Россию должно возвратить на круги своя». — «Но почему же я?» — «Потому что из всех командующих фронтами и флотами вы единственный отказались подать голос за отречение государя. Это дает надежду». Долго, очень долго молчит; тонкие губы, провалившиеся глаза; потом — улыбка: «Прошу вас быть совершенно конкретным и откровенным». — «Слушаюсь. Надобно открыть путь к единоличной власти. Эта власть обеспечит возвращение на трон династии. Старший в роде — Кирилл Владимирович, и по закону о престолонаследии 1796 года должен занять трон».