Это удар… Как, он еще ничего не сделал и уже ставит палки в колеса? Он приехал из прекрасного далека на готовенькое и смеет высказываться подобным образом? Впрочем, — ну и что? Разве ничтожный политик Деникин или Юденич, состоящий из одних усов, лучше? У этого волевая внешность, образование, опыт и совсем непростая жизнь. Он моряк, он полярный исследователь, а не паркетный шаркун и искатель должностей. «Ваше превосходительство, не кажется ли вам, что на этот вопрос ответит только будущее? (Ого, да я, кажется, дипломат?) Разговор проблематичный и даже преждевременный. О судьбе императорской семьи ходят самые дикие слухи. Пока мы не выясним истину — великий князь не примет престола. Он теперь в Финляндии, с ним уже вели переговоры». — «Что вы предлагаете?» — «Это очевидно. Нужно отыскать останки мучеников. Это сразу решит все вопросы. Но в этих поисках вижу я не только легитимный момент. Здесь и огромная политика, ваше превосходительство. Если нам удастся отыскать священные тела — мы продемонстрируем всему цивилизованному миру вандализм и бесчеловечность большевиков!» И снова он долго всматривается в мое лицо, в какое-то мгновение у меня появляется ощущение, что кончик моего носа измазан мелом и он сейчас скажет мне об этом. Но он молчит.

Вошел офицер: «Поручик Наумов». — «Полковник Дебольцов». — «Вот видите, поручик, наш гость может подумать, что вы скрываетесь здесь от фронта». — «Уверен, что полковник так не думает. Угодно ли вам чаю? Анна Васильевна желала видеть вас, ваше превосходительство». — «Вот и прекрасно, познакомим ее с полковником. И заварите покрепче». Дверь открылась, закрылась и снова открылась. Женщина. Молодая. Красивая. Излишне округлое лицо. (Может быть, — показалось? Я все еще нереально воспринимаю действительность.) Представил меня: «Аня, прошу любить и жаловать, полковник искренний друг нашему общему делу». Поцеловал руку, от нее исходил едва уловимый аромат неведомых мне духов. Улыбнулась: «Будем пить чай». Села, зашелестела платьем, спросила о погибших, долго рассказывал (даже свой сон-явь), они медленно бледнели, и вдруг он замычал, словно от зубной боли. «Я полагаю, мы не останемся равнодушными?» — в ее голосе убежденность, непререкаемая воля. С такими женщинами влюбленные мужчины не спорят (собственно, почему «влюбленные»? А это заметно, это даже видно, я это понял не сразу, но в какой-то момент это обозначилось совершенно непреложно. Странно только: здесь же чистая политика, неужели наши милые дамы будут когда-нибудь решать судьбы людей и наций наравне с нами? Я ценю в Наде женственность и нежность прежде всего…), и действительно, он подхватывает ее фразу и произносит напористо и резко: «Отныне я придаю этим поискам первостепенное значение». Темирева восторженно улыбается: «Вас Бог послал, полковник. Помолимся…» И они громко и слаженно запели первый псалом: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешны не ста…»

Судьба моя решена. Эта фраза из плохого дореволюционного романа не выходит у меня из головы весь день. Мне даже хочется к ней добавить: бесповоротно и навсегда. То, что еще совсем недавно тлело в моей душе (я ведь искренне подавляла это начинающееся чувство, потому что революционер не имеет права на любовь и семью. Трижды прав Горький…), вспыхнуло ослепительным, сжигающим пламенем, и погасить его я не в состоянии, да и не хочу, если уж говорить правду до конца…

Осень, шелестят красные листья, все красно кругом, и это — великий символ.