Снежный Барс не любил пустопорожних разговоров о чести, о славе… врага надо уничтожать. Он и на тот дурацкий бой один на один поддался лишь из‑за того, что спиной чувствовал — так надо было. Его же собственные солдаты не поняли бы, не ответь он на вызов молодого темплара. Хотя следовало просто расстрелять это мужичье из арбалетов, а потом дорезать остальных — не разбить, не победить, именно дорезать, поскольку большего голытьба, вдруг решившая изображать из себя воинов, не заслуживает.

Но в людях сильны еще старые предрассудки, мол, один вождь вызвал другого, и уклониться — значит показать страх. А за ним идут в любое пекло прежде всего потому, что твердо знают — Регнар не боится никого и ничего. Он не боялся и тогда, понимая, что этому темплару, воспитанному в загнившем и обросшем жирком Ордене, далеко до него, опытного воина.

Может, он слишком поверил в это, а потому проиграл. Регнар знал себе цену и понимал, что проигрыш был лишь случайностью, И все же… Он стиснул зубы, с отвращением вспоминая, как лежал, ощущая кадыком холод кончика темпларского меча. Этому дурню следовало наносить удар, быстрый и точный… или хотя бы медленный и неумелый. Но он решил поиграть в благородство, Что ж, если все‑таки доведется встретиться, никаких игр больше не будет. Самое большее, на что темплар может рассчитывать, — смерть его будет быстрой.

— Кажись, мы на месте! — несколько недовольно пробурчал Торк.

Регнар с некоторым удивлением вслушался в интонации толстяка. Тому пришлось тяжелее всех, остальные парни приучены к седлу с малолетства, а этот в верховой езде не мастер, все больше ножками. Но пёхом за лошадьми не угонишься, Регнар спешил, и Торку пришлось взгромоздиться в седло, где он и провел все эти дни, вздыхая и охая, а на ночевках с мученическим видом смазывая истертую задницу какой‑то пахучей дрянью.

— Ты, кажется, не рад? — усмехнулся Снежный Барс.

Не то чтобы они сдружились, Регнар даже немного гордился тем, что не имеет друзей. Друзья — всегда обуза, друзьям надо помогать, их надо оберегать, от них приходится принимать помощь, за которую потом чувствуешь себя обязанным. А Регнар любил свободу и независимость… от всех. Кроме, разумеется, Императора. Иногда мелькали крамольные мысли, что и Император не настолько родовит, чтобы приказывать воину, способному перечислить более двух десятков поколений предков‑бойцов. Все знали, что Герат Первый, положивший начало династии, был всего лишь баронишкой из захудалого, больше похожего на избу‑переросток, замка. Просто успел оказаться в нужном месте и в нужное время.

Те, кто об этом знал, — помалкивали, а кто не умел держать рот закрытым… Ну, это было понятно. Явор Герат Седьмой, как и его предки, весьма не любил длинные языки и стремился укоротить их при первой же возможности.

В общем, Регнар никого не мог бы назвать другом и не стремился к этому. Но толстый коротышка, по явному недоразумению возомнивший себя воином, был ему в некоторой степени приятен. Во всяком случае, с ним можно было поговорить о чем‑либо, кроме драк и баб. Эти разговоры за годы, проведенные в имперской армии, Регнару надоели до смерти.

— Чему тут радоваться… видишь это? — Урда махнул рукой с такой яростью, что чуть не сверзился с седла.

— Что «это»?

— Пусто, понимаешь? Мы их упустили, Тьма на их голову.

Регнар взглянул на едва виднеющиеся вдалеке, почти скрытые пеленой дождя, остатки храма. Он тоже понимал, что преследуемым удалось скрыться. Из‑за проклятого ливня они по‑теряли следы темплара и его спутницы еще два дня назад и двигались лишь по тропе, что указывал проводник, какой‑то грязный и до смерти перепуганный пастух. Потребовался всего лишь один удар плетью, чтобы тот все рассказал о рыцаре, выспрашивавшем дорогу к старому храму, и даже предъявил деньги, полученные за рассказ.