|
Обед состоял из помидоров всех цветов, карпаччо из каменного окуня и анисового мороженого, присутствовали же за столом стилист из Рима и его спутник-француз, дизайнерша украшений из Нью-Йорка с мужем-адвокатом и парижская деловая мадам, чей муж, диетолог, предсказал мне, что я окочурюсь в этом году, если не сокращу потребление кофе. Пас, все более востребованная, не спешила с ответом. Я был на Стромболи несколько лет назад и помнил, как взрывы вулкана через равные промежутки времени электризуют ночь. В первый раз я был там один и охотно вернулся бы туда с Пас — посмотреть на краснеющую под звездами лаву и спуститься в деревню, скользя по ковру из пепла, который века обратили в черный песок. В ресторане на дебаркадере подавали очень вкусных жареных кальмаров, и, имея толику воображения, можно было почувствовать себя Росселини и Ингрид Бергман.
Было хорошо. Было спокойно. Приятная истома разливалась по телу. Очарование этого места действовало на меня, и, если бы не кофе, ристреттиссимо, я бы, наверно, задремал. — Так это правда, что здесь жили сирены? — спросила американка. — Если бы вы знали, Джоан… — с улыбкой ответил муж нашей хозяйки. Стать бонвивана, круглое лицо, обрамленное бородой цвета перца с солью, и очки в металлической оправе. Он долго преподавал в университете, и все звали его Профессоре. Он начал рассказывать историю трех островов, и вскоре весь стол уже засыпал его вопросами. — Aspettate! — воскликнул он, встал и вскоре вернулся с толстым томом в охряном переплете под мышкой. Он открыл его с театральной медлительностью. Страницы были плотные, запах доисторический. — Это «Энциклопедия» Дидро и д'Аламбера, — сказал он. — Слушайте хорошенько, статья «Сиренузе». Его жена вздохнула. Он не обратил на это внимания, откашлялся и начал читать зычным голосом, рассмешившим гостей, особенно когда он произносил окончания глаголов по правилам старофранцузского: — «В древности их называли Сиренузе, или острова сирен, потому что там жили Парфенопа, Лигея и Ликозия, три прославленные куртизанки. Эти женщины обладали всеми красотами, всеми чарами и всеми мыслимыми прелестями; голоса их были прекрасны и мелодичны; и так, всеми этими ухищрениями и особенно своим пением, они завлекали всех проплывавших мимо. Неосторожные корабельщики…» — Кто? — спросил стилист. — Моряки, если угодно. «Неосторожные корабельщики…» — Карло, тебе обязательно изображать акцент? — Перебила его жена. — Так говорится, дорогая, — пояснил он с широкой улыбкой и продолжал: — «Неосторожные корабельщики были так обуреваемы любопытством, что не могли не высадиться на этом роковом острове, где, после запретных утех, познавали самый жалкий удел. Поэтому, согласно преданию, когда Улиссу пришлось пройти мимо этих скал, он принял мудрую предосторожность, залив воском уши своих спутников, чтобы те не услышали пения этих коварных сирен». — Он остановился. — Ладно, это вы знаете. Но послушайте дальше. — Да вы сами сирена, Профессоре! Мы внимаем вашему пению… — ввернул стилист льстиво или насмешливо, какая, в сущности, разница. Я же находил этого старика очаровательным. Лукаво улыбнувшись, он продолжал: — «Говорят, что у древних жителей этих островов было в обычае боготворить сирен и приносить им жертвы; считается даже, что во времена Аристотеля в этих местах еще был храм, посвященный сиренам. Один из этих островов носит сегодня имя Галли, или Галле». Вот видите, мы здесь… — Amazing, — сказала дизайнерша. — Но почему изменилось название островов? Сиренузе — это красиво. |
