— Они обладают даром знать будущее?

— Да. и наверняка именно поэтому их боготворили и им был посвящен храм…

— Что ж, пойдем его поищем! — Воскликнул стилист.

— Да, — подхватил диетолог, возбудившийся от лимончелло, — а ну наперегонки к гроту!

— Жан-Луи, прошу тебя, — укорила его супруга.

Все слишком много выпили.

Я не помнил, куда дел сумку с плавками, и искал ее в доме, как вдруг заметил приоткрытую дверь, из-за которой просачивался яркий свет. Я тихонько толкнул ее. Комната, освещенная солнцем, лившимся в большой иллюминатор, забранный витражом, была вся покрыта темно-синим фаянсом — пол, стены и потолок. Из мебели только широкая кровать, тоже синяя. А над ней существо в человеческий рост выходило из стены. Она была видна почти до колен и, казалось, протягивала руки к спящему, чтобы он помог ей выбраться — или желая утащить его к себе. Две округлые белые груди выступали на ее теле, покрытом до того места, где тело уходило в стену, чешуей. Младшая сестра — вернее, старшая — той сирены, что я видел в винном погребке. И волосы у нее была такие же, из натуральной губки, обожженной солнцем. Окаменевший пожар.

— Обожаю прилечь здесь после обеда…

Я вздрогнул. Это был профессор.

— Кто ее сделал? — Спросил я, показывая на статую.

Его улыбка стала шире.

— Это мой друг Фабио. Замечательный художник.

Хочу ли я с ним познакомиться? Он работал здесь, совсем рядом, в деревушке Марина ди Прайя. Свою мастерскую он устроил в башне. Он знал всех знаменитостей семидесятых, которые приезжали танцевать совсем рядом, в ночной клуб, куда можно было добраться только на лодке. Профессор объяснил мне, как туда доехать, и спросил, показав на кровать:

— Вы уверены, что не хотите вздремнуть?

— Меня ждет жена.

— Вам очень повезло.

Я нашел Пас у «Марлина», где молодежь, разложив на дамбе целый урожай морских ежей, вскрывала их перочинными ножами. Оранжевая сердцевина блестела на солнце. Рядом с этими молодыми телами я чувствовал себя старым и почти невидимым. «Наконец-то ты пришел», — сказала она мне, садясь; купальник обтягивал ее горделивую грудь, которую эти юнцы, судя по их настойчивым взглядам, охотно выпустили бы на свободу.

— Идиотизм, в сущности, эти истории про сирен, — сказала она.

— Почему?

— Женщина-хищница губит мужчин своими любовными песнями. Старое как мир клише. А если вдобавок эти сирены были всего лишь putas, которых идеализировали бедолаги, измученные неделями сексуального воздержания, то, честно говоря…

— Но ты не дослушала до конца. Это знание, которое они обещают, тотальное знание.

— Знание, знание. Мы ничего не знаем, Сезар. Увы, мы ничего не знаем.

Она и не подозревала, насколько права.

Она бросилась в воду. И я больше ничего не видел, только пену.

Общество любовников Сирены

Мы нашли его, этот грот.