Знаменитый лекарь возражал все-таки осторожно, бережно, больше ссылаясь на авторитет древних целителей, чем напирая на скудоумие собеседника, как водится на ученых диспутах. А как иначе с этими прибрежными дикарями? Известно, даже старые воины фиордов отличаются вспыльчивым нравом и быстро переходят от слов к тасканию за грудки и не научному рукосуйству.

– Ага, – нерешительно соглашался Полторы Руки и по привычке разминал здоровой рукой пальцы больной.

Он не понимал, куда клонит медицинская знаменитость. Если нет причины без следствия, равно как и следствия без причины, что из этого следует в смысле мясных бульонов? Давать или не давать? Вот что значит ученый муж – и говорит вроде на обычном человеческом языке, а поди еще, разбери.

Фридлейв Травник, знакомый даже с хитрой медициной смуглых арабов, рассказывал, авторитетно постукивая себя пальцем по лбу, что, по последним данным, науки ум у человека находится не в животе, как считалось раньше, а даже выше – почти в голове. Следовательно, орошая живот бульонами, никакого ума не намоешь, только зря брюхо вспучишь. Впрочем, Бьерн правильно лечил повреждения костей, находил он. Лубки наложены аккуратно, умело, больной примотан к плоской поверхности и лишен подвижности. Кости, волей богов, должны срастись. Опять же, если будет угодно богам и если не перебита падением становая жила, ратник, может, и встанет на ноги, и снова будет ходить. А что кормить бульонами – так от этого хуже не будет, конечно, от густых бульонов кости быстрей срастаются, снисходительно соглашалась знаменитость.

– Ага, я же говорю – бульон нужен! Когда кости сломаны, наваристый мясной бульон с луком – первая пища! – с облегчением понимал Полторы Руки.

Сьевнар начал приподниматься только к середине зимы. Да и то путь от кровати до очага давался ему с таким же трудом, как раньше, – взбежать без передышки на утес Дозорная Башня. Расхаживаться он начал ближе к весне.

Закутанный в меховую одежду, опираясь на деревянные клюшки, юноша медленно, как старик, выходил из дома, садился на лавку под стеной и подолгу сидел там, смотрел на море с серой кромкой прибрежного льда, на заснеженные утесы, на бледное зимнее солнце, плывущее в чуть заметной дымке.

После угарного помещения голова кружилась от вкусного, морозного воздуха. И от Сангриль, конечно, от нее еще больше кружилась.

– Эй, Сьевнар, ты там еще не окостенел от мороза! – окликал его звонкий, веселый голосок.

– Нет, Сангриль, хорошо.

– Смотри, к лавке примерзнешь, придется потом кипятком отливать.

– А ты лучше сядь рядом, сама отогрей! – отшучивался он.

– Ага, сядь! Какой ловкий нашелся!

Стройная фигурка под седыми мехами, смех, румянец, взмах золотистых волос, из-под бобровой шапки – лукавый взгляд. Его синева отдается в самой глубине сердца.

Ее слова, ее голос, ее тон, ее взгляды – все это он снова и снова вспоминал вечерам, лежа в кровати перед сном перебирал каждое мгновение, как скряга – драгоценные камни. И засыпал счастливым.

Да, Сангриль частенько подсаживалась к нему, гордо встряхивала головой, овевала невесомым золотом волос его небритую щеку. Но долго усидеть не могла, вскакивала, как молодая козочка, убегала.