Убегала и возвращалась, и опять убегала. Каждое ее движение, каждый поворот головы словно бы приковывали к себе его внимание. Иногда он даже злился на нее за такую непоседливость, вот хоть бы чуть-чуть задержалась, посидела рядом.

Впрочем, нет, нельзя называть ее непоседой, поправлял он себя. Когда Сьевнар лежал пластом, Сангриль много времени проводила с ним, он это помнил.

Старшей дочери Бьерна Полторы Руки золотоволосой Сангриль было пятнадцать зим от роду. Она вырастала настоящей красавицей. Сан-солнце, ласково прикасаясь к прядям ее волос, делилось с ними сверкающим золотом, мороз дарил ярким румянцем на щеки, а в глазах словно бы отражалось разом вся голубая небесная бездна.

Когда воин окончательно пришел в себя, он все время исподтишка любовался девушкой. Не мог не любоваться ей – так точнее. Не переставал удивляться ее расцветающей красоте. Она, Сангриль, настолько выделяется среди остальных, обычных и серых, что странно, как никто этого не замечает, обращаются к ней, как к обычному человеку, казалось ему. Мать Ильма, жена Бьерна, понукает ее по хозяйственным надобностям точно так же, как младших сестер-погодок, вертлявых, долговязых девчонок, только отдаленно похожих на старшую сестру-красавицу, как неуклюжие птенцы похожи на гордую лебедушку. Эти две ехидные пигалицы всегда шушукались, пересмеивались между собой, и, похоже, втихаря передразнивали всех подряд, а чаще других – старшую сестру.

Неужели все вокруг разом потеряли глаза? – недоумевал Сьевнар. Удивительная слепота! Словно только он способен видеть по-настоящему!

Томясь зимним бездельем, Сангриль проводила много времени рядом с выздоравливающим воином. Охотно слушала его рассказы, весело улыбалась, блестя острыми, белыми зубками. Подкалывала его колкими, звонкими словами, словно иголочками щекотала.

Дразнящая загадка ее улыбки теперь часто виделась ему во сне.

Когда он понял, что любит ее? Не сразу, конечно. Хотя потом казалось, что это произошло мгновенно, так быстро, что он и опомниться не успел…

7

Пришла весна, зачернели проталины на холмах, зазвенела капель под земляными крышами домов и сараев. Пусть ночами еще подмораживало, но днем, на припеке, все уже таяло, бурлило, журчало, щебетало и радовалось.

Сьевнар начал крепнуть. Уже помогал Бьерну в бесконечных хозяйских заботах, охотно брался за любую работу, радуясь ощущению возвращающейся силы. Прибивал, поднимал, поправлял, заделывая следы разрушений, что оставляет зима в каждом крестьянском хозяйстве.

Когда Полторы Руки принялся латать крышу, просаженную навалившим за зиму снегом, Сьевнар тоже полез с ним наверх.

С крыши было далеко видно. Особая, весенняя прозрачность неба, чистота моря, влажное дыхание земли, освобождающейся от снега и льда, – все это радовало, словно впервые. Работая, Сьевнар с удовольствием смотрел вокруг и грелся в лучах припекающего солнца.

Владение Бьерна стояло в отдалении от домов других поселенцев, свеоны вообще не селились кучами, как было принято у родичей в Гардарике. Пусть пахотной земли в фиордах не много, но дома можно ставить и на каменистых склонах, чего тесниться? – рассуждали жители фиордов.

– Эй, Сьевнар, смотри не упади опять с верхотуры! Второй раз отец тебя не соберет, небось! – неожиданно предупреждал снизу звонкий голосок.

– Небось, соберет, он у тебя искусник! – отвечал воин.

– Ты давай, Сьевнар, не отвлекайся, держи жердину, – вступал в разговор тенорок Полторы Руки, сидевшего тут же на крыше. – А то, видят боги, точно опять упадешь! Держи конец-то! Да не тот, про который ты все время думаешь, за другой хватайся, за деревянный…

– Ну, ты скажешь, дядька Бьерн…

– А что? И скажу! Я, парень, когда тебя собирал по кускам, и то думаю – вот болтается всякое у тебя между ног, а будет ли потом работать? – без стеснения рассказал Полторы Руки.