Нет, пиво не смягчало сердечной боли, терпкое вино не разгоняло тоску, разве что делало ее мягче и слезливей. Не прав Гулли, не от всего помогает вино и пиво.

Впрочем, все вокруг ели и пили так же неумеренно. Только и делали, что пили и ели, казалось Сьевнару. Ратники, вернувшиеся из удачного викинга, с лихвой вознаграждали себя за долгие месяцы походных лишений. Известно, дети фиордов в своих скитаниях могут довольствоваться гнилым сухарем и глотком воды на день, но когда дорвутся до обильного стола, врастают в него как валуны в землю – не сковырнешь, пока сами не упадут.

На фоне такого хмельного обилия на него вряд ли обращают внимание, решил Сьевнар.

Скорее всего, это было не совсем так. Наверняка многие переглядывались понимающе, кивали друг другу за его спиной. Только он этого не видел. Все окружающее скользило мимо его сознания, как корабль, проходящий в густом тумане, остается незамеченным, хотя, может быть, идет совсем близко.

«Пей, воин, пей! Когда на сердце тоска – надо пить…»

Постепенно и пить стало невмоготу. Постоянная тупая сонливость и дрожь в руках – вот и весь результат. А сердце как ныло, так и продолжает ныть.

Именно тогда он начал подолгу просиживать на берегу, уходя подальше от обжитой полосы фиорда и чужих глаз…

Наверное, те, кто наблюдал с обычным любопытством к чужому горю, ждали от Сьевнара Складного совсем другого. Предвкушали, как он кинется на Ловкого, как вызовет его на бой на равном оружии. Или, к примеру, плюнет под ноги конунгу Рорику, уйдет в дружину к другому ярлу. Это было бы правильно. Оскорбление, которое нанес воину младший владетель, женившись на его невесте, пока тот ходил дорогами Одина, Бога Войны, стоит честного поединка и свежей крови, это подтвердили бы все старики-ветераны, хранители обычаев побережья.

Ждали.

Сам Альв, обидчик, насмешливо косился на него, хотя, вроде бы, нарочито не замечал. Но Сьевнар не мог. И не потому, что не хотел, просто почему-то сил не осталось. Их ни на что не осталось – ни на жизнь, ни на смерть! – чувствовал он. Ушла куда-то вся сила-жива, убежала как молоко, вытекшее из треснувшего горшка. «Горе съело всю его силу, не иначе», – думал Сьевнар-Любеня, неожиданно для себя самого переходя на язык родичей-поличей. Тяжело думал, по-стариковски.

Да, он сам чувствовал, как за считаные дни состарился на многие годы. Возвращался – был молодым, полным задора и щенячьей радости, с удовольствием прикидывал в уме, какая доля добычи ему достанется. Рассчитывал, как повыгодней потратить золото вместе с Сангриль, представлял себе их будущий дом, хозяйство, прикидывал, чем нужно обзавестись сначала, а что может подождать. Даже мысленно разговаривал с ней, убеждал, доказывал и почти вживую слышал в ответ ее звонкий, радостный голосок.

А вернулся – и сразу стал старше старцев, которым уже надоело таскать по берегу свои иссохшие кости…

Как водится, обитатели фиорда издали заметили возвращение драконов морских дорог. Едва высокие носы и мачты показались из-за горизонта, на берег набежали встречающие.

Когда корабли начали один за другим втыкаться килями в береговой песок, толпа хлынула к ним, радостно гомоня. Сами ратники, бросая весла, прыгали прямо в воду и шли навстречу, приветственно стуча о щиты мечами и топорами.

Это потом начнутся долгие застольные рассказы про свою и чужую доблесть, про погибших друзей и богатую добычу, взятую с кровью. Куда ходили, какие видели земли, с какими народами сражались, кто какие подвиги совершил, – все это неоднократно будет вспоминаться долгими зимними вечерами.