Вот тебе и роль личности в истории развития всей нашей планеты. Такой ход событий было трудно предположить даже в самом кошмарном бреду. Однако эта есть наша печальная реальность, которую невозможно отключить клавишей «Enter», как ирреальный компьютерный мир.

Внимательно пролистав все бумаги, перебираю номера телефонов своих информаторов, потом выщелкиваю номер академика Фридмана. Вежливый и казенный голос интересуется моей персоной. Я знаю, что это «наш» человек и называю нужный пароль, открывающий как ключ возможность общаться с госпожой Фридман Ириной Горациевной.

Академик проживает в сталинской высотке на Котельнической набережной. Действительно, все небожители этого дома увидят воочию «ядерный цветочек» и даже почувствуют его воздействие собственной тепличной шкуркой, если успеют осознать происходящее.

Неожиданно уличаю себя в том, что мой взгляд вырывает из праздной толпы прохожих — прохожих с горбатенькими заплечными сумками и рюкзаками. Вот-вот, организм сам перестраивается на ходу, готовый к экстремальной работе. Потом замечаю «топтунов», буквально заполонивших собой центральную столичную часть. Все правильно, товарищи чекисты, надо принимать привентивные меры. Вот только вопрос: какие — какие меры против сresi? Как правило, действия сумасшедших трудно просчитать высшими законами математики.

Я выруливаю джип на стоянку. По сотовому телефону идет первая информация о семействе Фридманов. Информация банальная и житейская: молодая супруга грешна перед ветхим мужем, у которого после скоропалительной женитьбы одним махом выросли ветвистые рога.

— Кто-кто? — переспрашиваю.

Мне повторяют имя и фамилию ученого из Снежинска, посетившего квартирку на Котельнической набережной в отсутствие академика, и я от удовольствия щелкаю пальцами: ай, да молодец, Ирина Горациевна!

С хорошим настроением выбираюсь из машины. Денек пригож и погож: в небольшом скверике народные гулянья. По Москве-реке плывут прогулочные кораблики с модным музыкальным сопровождением. С небес сочится мягкий медовый свет — сочится из прорехи, образовавшейся от укола острого шпиля сталинской высотки.

Меня встречает штатский человек, уже осведомленный о моей невнятной миссии. У него типичное лицо сотрудника контрразведки, наверное, как и у меня. Мы молча пожимаем руки и направляемся в мраморный помпезный подъезд. Лифт неспеша возносит нас на двадцать первый этаж. Потом проходим по коридорам с невозможно высокими потолками и потертыми ковровыми дорожками. Те, кто проектировал и возводил навеки, не учли одного — времени. Оно протерло не только дорожки, но и большинство человеческих судеб.

Дубовая дверь квартиры открыта, в коридоре и гостиной мелькают крепкие фигуранты — хозяева пока могут не беспокоиться за свои жизни. Меня проводят в рабочий кабинет академика Фридмана, он заставлен огромным резным столом, кожаными креслами, диваном, книжными полками, картинами малохудожественного значения, фотографиями. Чувствуется терпкий запах прошлого. Или это запах табака? Академик курит трубку на большом фото: он смотрит с печальным пониманием того, что наш клопиный мирок несовершенен и лучше будет его испепелить в геенне огненной ядерного взрыва.

Вид из окна чуден: Красная площадь и Кремль как на ладони. Горят позолоченные сусальным золотом церковные купола. Мелодичный перезвон курантов. Без всяких сомнений, господин Нестеровой знает эту пленительную картинку главных столичных достопримечательностей. И я даже догадываюсь, от кого ему эта картинка известна.

Мое одиночество прерывает появление манерной стервочки. Таких инициативных дам-с я без лишней болтовни бил бы по щекам, чтобы они знали свое место.