— Тогда о чем разговор?

— Об островах, Алексей Григорьевич.

— Продать, — решительно рубит воздух рукой академик Биславский. Продать, пока есть такая возможность.

— Нельзя, — качает головой Полуянов.

— А жить так можно, — возмущается старичок. — И каждый из нас получит, — спешит к столу, листает бумагу, — включая младенцев. Так-так: по сто шестьдесят шесть тысяч долларов на нос. Я тут все посчитал и обращаюсь к Правительству, и если они там не дураки…

Нашу столь увлекательную беседу прерывает приход внучки. В руках Мстиславы рюмочка с лекарственной отравой и стакан с водой. Дедок хлопает эту рюмку, кислится, запивает водой:

— Эх, лучше бы коньячку, — и кивает на нас. — Угости гостей, внучка.

Едва взглянув на нас, гостей, она уходит. Я уж решил: не вернется, ан нет — выполнила просьбу деда. На подносике вижу фигурную бутылку коньяка, два пузатеньких фужера и тонко нарезанный лимон. Я приятно удивлен. Девушка прошествовала по комнате, легко поставила поднос на журнальный столик и опять, не глядя на нас, направилась к двери.

— Спасибо, внучка, — говорит ей вслед академик.

Надо ли говорить, что она мне понравилась — архаичной русой косой, глазами, молодостью и неспешным достоинством.

— А когда, Александр, в Москву? — спросил меня академик на прощание.

— Наверное, завтра, — посмотрел на Полуянова.

— Отлично-отлично, — засуетился Биславский. — Тогда у меня нижайшая просьба: отдать письмецо в Правительство.

— Алексей Григорьевич!

— И внучку бы мою взяли под свою опеку, Александр?

— Мстиславу?

— Только до столицы нашей Родины, — не обращал старичок внимание на мое приподнятое, скажем так, состояние. — Там у нас тетка больная, требует внучку. Завещание, говорит, хочу на любимую племянницу, а сама, как генерал на пайках, — махнул рукой. — Бабы, черт бы их взял!..

С этим утверждением было трудно не согласиться, но опять: без женщин жить нельзя — скучно. Какой праздник души без них, родных!

К сожалению, торжества пока отменялись — до лучших времен. Поиск разлагающего на элементы таблицы Менделеева субъекта заставлял нервничать все службы. Телефонные звонки столичных сексотов не принесли желаемого результата: никто из учебного курса господина Нестерового не остался проживать и трудиться в белокаменной и её окрестностях.

— Кто такой Карпов? — спросил я у Полуянова.

— Как кто? — удивился тот.

Оперативная информация ФСБ по данному фигуранту была скупа: служил во внутренних войсках двадцать лет, полковником вышел в отставку, был назначен руководителем охраны ядерного Центра. Без особых на то оснований. Я выразил изумление этим фактом и получил ответ: Наум Наумович бывший муж госпожи Биславской Наины Григорьевны, являющейся родной сестрой академика, которая ныне проживает в Москве.

Я взялся за голову: ничего себе семейная сага! И заявил:

— Тогда «прокачиваем» Карпова.

— Зачем?

— Посмотрим, как он себя будет вести.

— Зачем?

Я, выразившись на языке трудящихся и колхозных масс, не посчитал нужным подробно объяснять причину моего интереса к этой неопределенной фигуре. Как показывает практика, семейственность к добру не приводит, если это касается больших финансовых интересов, а национальной безопасности тем более.

Не знаю, насколько был убедителен в своих подозрениях перед областным руководством Службы, но оперативную группу мне выделили на сутки.