— Да он сам, — переживал старший лейтенант, — скакнул, как черт из табакерки!

— Замяли, лучше помоги, — проговорил я, вытаскивая из-под тучноватого секьюрити подозрительный предмет. — Что это такое?

— Ранец, — ответил Полуянов, — школьный. — И открыл его. — Ничего себе, елочки-сосеночки зеленые!

Ранец был забит долларовыми пачками, будто шишками. Я приподнял голову Карпова, из хрипящей рваной раны рта выползал сгусток черной крови. Сверху раздался бабий вой, я поморщился — нам бы только коновалами работать.

— Эй, Наум Наумович? — сказал я. — Где Нестеровой?

Он меня не слышал, дыша прерывисто, точно пытаясь придержать в тучном теле жизнь. Потом с недоумением приоткрыл слезливые глаза, всхлипнул по-детски…

Сожаления не испытывал, раздражение — да. Все случилось из-за собственного ротозейства и глупости. Возможно, мы были близки к решению задачи… Я поднялся на ноги. Хозяйка без возраста заголосила:

— Ой, на кого ты меня бросил, касатик мо-о-ой!..

Медвежий угол оживился до крайности: к месту трагедии начали сходиться старушки в светленьких богомольных платочках, а вслед за ними приплелись старички в красноармейских галифе и длиннополых рубахах. Все они походили на мертвецов:

Я бы их пожалел, да ничего им эта жалость не дала бы. С помощью двух ещё крепеньких стариков труп был занесен в дом. Хозяйку дома успокоили соседки стаканом первача, и мы смогли с ней поговорить. Прозывалась она Трюмкиной Анной Семеновной, сорока пяти лет, дом достался от покойного муженька, с Карповым Наум Наумовичем знакомство завела по симпатии, работала в буфете, чем он занимался ей неведомо, наезжал раз в недельку, отдохнуть душой и телом, да в баньке попариться; мужик-то был добрый и не жадный был, был-был, ох-ох, касатик ты ж мой…

— Всегда один наезжал?

— Один-один.

— Вы уверены? — и показываю фотографию господина Нестерового.

— Знакомый, — рассматривает фото. — Я его видела, а вот где видела?

— Надо вспомнить, Анна Семеновна.

— Вроде он, только тут он какой-то староватый, что ли, — рассуждает. В буфете и видела, — говорит. — И одного, и с Наумом захаживали. Коньячку вовнутря и начинай говорить про этих, про картавеньких.

«Староватый», это меня задевает, но не настолько, чтобы обратить на это внимание. Задаю вопросы о школьном ранце? Откуда он и почему хранился в доме? И что сказал Карпов, когда приехал за ним?

По словам хозяйки, Наум за последние две недели взвинченным штопориком ходил, неприятности, говорил, на работе; а ранец привез, дай Бог память, как дня три назад. Не удивилась — у Карпова в дому свое местечко, там книжки, газеты, патроны для ружья.

— Где это местечко?

— Там, — указывает на лестницу. — На втором этаже.

— А что он говорил, — напоминаю, — в последний раз?

— Что говорил? Еду, говорит, вызывают срочно.

— Куда?

— Да в Москву, — отвечает простодушная женщина. — Куда ж еще?

Действительно, в нашу белокаменную ведут все дороги. Это становится интересным. Не найдем ли мы ответы на некоторые наши вопросы, взошедши на второй этаж?

По крутой скрипучей лесенке поднимаемся наверх. Включаем свет — и…

Я готовился увидеть, что угодно, но обнаружить на высохших бревнах глянцевые плакаты, рекламирующих неонацистское движение в России, простите-простите. Крепкие фотогеничные «арийцы» в черной форме выбрасывали руки в приветствии и с зоркой пристальностью всматривались в неопределенное будущие.