—  Балестриери говорил вам, что вы для него все. Это «все» означало, насколько я мог понять, действительно все. Я же, к сожалению, ощущаю прямо противополож­ное: если для Балестриери вы были «все», для меня вы не значите ничего.

Я на минуту замолчал, глядя на нее, и не мог не вос­хититься ее невозмутимостью. Она сказала, скромно по­тупив глаза:

—  Но мы знакомы всего полчаса.

Я поспешил объясниться:

—  Мне хотелось бы быть правильно понятым. Это совершенно невозможно, чтобы вы стали для меня всем или по крайней мере хоть чем-то в том смысле, какой обычно придается этим словам. Мы действительно, как вы только что заметили, знакомы всего полчаса. Но дело не в этом. Пожалуйста, выслушайте, что я вам скажу, даже если мое объяснение вас не интересует. Итак, я попросил вас зайти ко мне в студию под предлогом, что хочу написать ваш портрет. Верно?

—  Да.

—  Но это был именно предлог, то есть неправда. Не говоря уже о том, что я много лет не пишу людей и вооб­ще предметы реального мира, я солгал вам еще вот в чем: я не художник, вернее, с некоторых пор я перестал им быть, потому что мне нечего рисовать; я не способен вступить в контакт ни с чем, что имеет отношение к ре­альности.

Но она не сдавалась:

—  Какое это имеет значение — напишете вы мой пор­трет или нет.

Я не выдержал и рассмеялся:

—  Я понимаю, вы не видите никакой связи между тем фактом, что я больше не рисую, и тем, чего вам так хочет­ся. А между тем такая связь есть. Послушайте: я сказал, что вы для меня ничего не значите, но вы не должны искать в этой фразе никакого эмоционального содержа­ния. Как бы вам это объяснить? Скажем, так: вы предла­гаете мне себя, как предлагает себя любая вещь. Возьмем конкретный пример: вот этот стакан, который стоит на столе. У него нет ни ваших прекрасных глаз, ни пышной груди, ни округлых бедер, и, прими я его предложение, он не стал бы ни обнимать меня, ни целовать. И тем не менее он предлагает себя ничуть не меньше, чем вы. И не больше. Точно так же, как вы, — откровенно, бесхитро­стно, без задней мысли. И я вынужден ему отказать, как отказываю вам, потому что он, как и вы, для меня ничто. Я взял в пример стакан, но мог взять что угодно, даже что-нибудь неосязаемое.

—  Но почему так уж «ничто»? — сказала она тихо и несмело, заступаясь за стакан.

Я коротко ответил:

—   Объяснение завело бы меня слишком далеко и было бы, в общем, бесполезно. Скажем так: этот стакан для меня ничто, потому что между нами не существует никаких взаимоотношений.

Она возразила, заступаясь на этот раз за себя:

—  Но ведь отношения создаются, вам не кажется? Нам постоянно приходится вступать в отношения с людь­ми, которых мы раньше даже не знали.

Я сказал:

—  Видите вы эту картину на мольберте?

—  Да.

—  Это чистый холст, я не нарисовал на нем ничего. И это единственный холст, который я могу подписать. Смотрите.

Я встал, подошел к мольберту, взял карандаш и по­ставил в углу свою подпись. Она провожала меня взгля­

102

Скука

дом, пока я шел к мольберту и пока возвращался, но ничего не сказала. Сев на место, я продолжал:

—  И точно так же единственно возможные отноше­ния между мной и женщиной — это отсутствие отноше­ний, то есть именно те отношения, которые были у нас до сих пор или, вернее, которых у нас не было.