—  Откуда я знаю.

—  Но разве он не говорил вам о своей любви?

—  Говорил.

—  И что он говорил?

Судя по всему, она задумалась над моим вопросом, но при этом почему-то так резко качнулась в мою сторону, что я испугался, что она на меня сейчас просто рухнет. Из-за полотенца, в которое ее тело было погружено, как в футляр, она казалась мне чем-то вроде до краев напол­ненного сосуда, который, накреняясь, словно бы предо­ставляет мне возможность из него зачерпнуть. В конце концов она сказала:

—  Я не помню, что он говорил. Помню только, что делал.

—  И что же он делал?

—  Ну например, плакал.

—  Плакал?

— Да, обхватывал вдруг голову руками и начинал плакать.

Я представил себе Балестриери, каким я его всегда видел: да, конечно, старый, седой, но еще такой крепкий, широкоплечий, твердо стоящий на ногах, с лицом, кото­рое всегда пылало от кипящих в нем жизненных сил, и спросил в совершеннейшем смятении:

—  Почему же он плакал?

—  Не знаю.

—  Он не говорил вам, почему плачет?

—  Нет, говорил только, что плачет из-за меня.

—  Может быть, он ревновал?

—  Нет, он был не ревнив.

—  Но у него были поводы для ревности?

Некоторое время она, словно не понимая, молча смот­рела на меня, потом коротко ответила:

—  Нет.

—  Неужели он плакал молча, ничего не говоря?

—  Нет, он всегда что-нибудь говорил.

— А, вот видите, значит, говорил. И что же он го­ворил?

—  Говорил, например, что уже не может без меня обойтись.

—  Ara, так, значит, у него были причины плакать: он хотел бы обходиться без вас, но не мог.

Она педантично меня поправила:

—  Нет, он говорил только, что не может без меня обойтись. Он никогда не говорил, что хочет от меня изба­виться. Наоборот, когда однажды я решила его бросить, он попытался покончить с собой.

Меня поражало, что ее тон совершенно не менялся, говорила ли она о какой-то ерунде или, вот как сейчас, сообщала о том, что Балестриери хотел из-за нее покон­чить с собой. Я переспросил:

—  Пытался покончить с собой? И каким же образом?

—  С помощью этих лекарств, знаете, которые пьют от бессонницы. Не помню названия.

—  Барбитураты?

— Да-да, барбитураты.

—  И ему было плохо?

— Да, ему было плохо два дня, но потом все прошло.

—  А он вообще страдал бессонницей?

—  Да, он принимал барбитураты. Бывали ночи, когда он спал самое большее два часа.

— А почему?

—  Почему ему не спалось? Не знаю.

—  Из-за вас?

—  Он говорил, что все, что с ним случалось, было из– за меня.

—  И больше ничего? Он никак это не объяснял?

—  Да, сейчас я вспомнила, что он говорил, будто я для него как наркотик.

—  Ну, это общее место, вам не кажется?

— А что такое общее место?

—  Ну, неоригинальная мысль. Такое мог бы сказать всякий.

Снова пауза. Потом я опять начал допытываться:

—  И все же почему Балестриери считал, что вы для него как наркотик?

И тут наконец она, в свою очередь, обратилась с во­просом ко мне. Она сказала очень медленно:

— А почему вы меня обо всем этом спрашиваете?

Я ответил вполне искренне:

—  Потому что во всей этой вашей истории с Балест­риери есть что-то, что вызывает у меня любопытство.