— Тебе лучше?

Теперь, когда голод прошел, она почувствовала себя глупо. Смешно было показывать ему часть ее мира, которую ему не стоило видеть.

— Я достаточно хорошо себя чувствую, чтобы уйти, но подозреваю, что у тебя иные намерения.

— Вряд ли.

Так как она не ответила, он отодвинул стул и встал, возвышаясь над ней. Впервые в жизни она порадовалась, что на несколько сантиметров выше большинства женщин.

— Уже поздно, — сказал он, отодвигая ее стул. — Пойдем. Я провожу тебя наверх.

Джо колебалась.

— А что будет завтра?

Она надеялась, что это не имеет значения. Если дела пойдут так, как она планировала, то Стоунли умрет, а она будет далеко и в безопасности.

— Мы начнем там, где остановились. Я по-прежнему буду скрывать тебя от властей, пока не выясню, что ты против меня имеешь. Однако, сладкая моя, должен предупредить — я не отличаюсь терпением. Если в ближайшее время ты не расскажешь мне, в чем дело, мне придется сдать тебя констеблю. Если ты плохо представляешь себе лондонскую тюрьму…

Из горла Джоселин вырвался стон, виконт остановился.

— Я вижу, что этот образ пугает тебя, и не зря. Так что подумай, не сказать ли мне правду?

Она отодвигала свой стул до тех пор, пока он не соскользнул с ковра и не заскрипел по мраморному полу.

— Я уже сказала тебе, что собираюсь это сделать.

— Когда нажмешь на курок.

Джоселин промолчала. Стоунли обошел вокруг стола, взял ее за руку и весьма ласково проводил вверх по лестнице. У себя в комнате Джо увидела Элайзу, готовую помочь ей раздеться. На постели лежала вышитая ночная рубашка. В таком одеянии плохо спасаться бегством, но у нее не было выбора.

— Благодарю, Элайза, — сказала Джоселин, когда девушка закончила собирать платье. — Почему бы тебе не оставить одежду здесь? Ее можно повесить в углу. — Она указала на шкаф розового дерева в надежде, что девушка оставит платье в комнате, но горничная покачала головой.

— Простите, мисс, но его сиятельство приказал, чтобы я принесла вещи к нему.

Черт бы его побрал! Он явно не дурак.

— Ну, тогда ты вряд ли захочешь его разочаровать.

— Да, мисс.

Элайза ушла, а Джоселин стала мерять комнату шагами, коротая время и молясь, чтобы виконт крепко уснул. Было уже очень поздно, дольше ждать она не могла. Подойдя к бюро, она открыла средний ящик и достала длинный серебряный нож для открывания писем, замеченный ею раньше. Он был тонким и острым, с массивной и удобной ручкой. Он мог послужить прекрасным оружием.

Она посмотрела, как нож лег в ее ладонь, и ей стало дурно. Одно дело застрелить человека, другое — зарезать. Она подумала о крови, о том, как нож будет скользить по мышцам и костям к человеческому сердцу.

Боже правый, я не могу этого сделать! Она глотнула, рука ее задрожала.

— Не могу, не могу.

Ты должна это сделать! — произнес ее внутренний голос. — Ты должна это сделать ради отца, ради себя! Она подумала о сэре Генри, о том мгновении, когда он снова устремился в рокочущее пламя. Она подумала о том, до чего его довела жестокость Стоунли, о его ужасных криках, когда горящая крыша погребла его под собой.

Она вспомнила их аккуратный маленький коттедж с соломенной крышей на Мичем-лейн, изгородь из белого штакетника, цветущие лютики перед домом.

А потом она увидела тот же дом, превращенный в пепел, жалкие остатки сказочной жизни. Она вспомнила похороны отца, всепоглощающую печаль, вспомнила путешествие к кузине.