– Эти бутерброды с копченой рыбой. Хотите шампанского?

– Я не пью. – Дикон сел в пустое кресло.

Человек с бутылкой в руках поднял брови и удивленно взглянул на Дикона.

– В самом деле? Это не пришло мне в голову. – Он казался смущенным, как гостеприимный хозяин, допустивший бестактность по отношению к гостю.

– Все в порядке. – Дикон взял бутерброд и откусил от него. – Вкусно, – похвалил он.

Человек поднялся и вышел из ложи. Секунд через десять он вернулся, налил себе шампанского и сел.

– Пуччини так и не закончил оперу. Вы знаете об этом?

Дикон покачал головой. Его собеседник и забавлял и раздражал одновременно.

– Он умер от рака горла – умер с незаконченной фактически партитурой в руках. Тосканини подготовил первое посмертное представление, начав с того места, где остановился Пуччини. И уже потом Франко Альфано закончил оперу по наброскам композитора.

Он смотрел не на Дикона, а куда-то вниз, в сторону сцены, закрытой тяжелым занавесом, словно с нетерпением ожидая начала последнего акта.

– С одной стороны, для него это – типичное произведение, а с другой – не совсем, – сказал он. – Как обычно, у Пуччини самое важное – это психология героини. Настоящая цель Калафа – привлечь наше внимание к одиночеству и горечи Турандот, вы согласны? Но все кончается счастливо, не так, как в «Богеме», или в «Тоске», или в «Баттерфляй». Хотя, – прервал он себя, – может быть, я порчу впечатление, рассказывая вам об этом? – Дикон не ответил, и он продолжал: – Многих не волнует Пуччини – the fin de siecleи всякое такое. Конечно, он слушал Стравинского, в его музыке была страстность, искрометность и... болезненный интерес к прошлому. Всегда одно и то же. – В дверь постучали, но он никак не прореагировал. – Вы можете подумать, что здесь я буду особенно заметен. Черный в опере – да еще в Лондоне! В Америке все не так, там разрыв между культурами не бросается в глаза. – Он помолчал. – Хотелось бы мне знать...

Он подошел к двери, словно надеясь найти там ответ на свой вопрос. За дверью стояло еще одно ведерко со льдом и бутылкой минеральной воды. Он внес его в ложу.

– На самом деле, опера – это самое безопасное место для меня. Что еще – кабак, кондитерская или ресторан быстрого обслуживания? – Он покачал головой. – А-атлична-а, да-а-рагой. – Эту фразу он произнес с подчеркнутым вест-индским акцентом, потом вернулся к прежнему, нейтральному, тону. – Мне становится не по себе в помещении, заполненном белыми либералами. Не все ниггеры носят панамы, не у всех полисменов узкие лбы и широкие ступни. Кроме того, – кивок в сторону сцены, – мне нравится музыка. Я вырос не в Порт-оф-Спейн, а в Челтенхэме. – Он улыбнулся, словно эта мысль впервые пришла ему в голову. После паузы он сказал, мягко и вдумчиво, – теперь это был председатель, ставящий на обсуждение новый вопрос: – Дикон, вы рискуете, так ведь? Ваше дело с Эмброзом очень важно для вас. – Он налил в стакан минеральной воды и подал его Дикону.

Веселость исчезла, раздражение перешло в напряженность. Дикон знал, к чему клонит этот человек, но, если ты проситель, приходится вести себя смирно. – Вы знаете мое имя, но я не знаю ваше.

– Маркус Архангел.

– Это имя?

– Прозвище. Вам этого вполне достаточно. Меня воспитали люди по фамилии Фитч, хотя вам это не очень поможет. Так зачем вы хотели увидеть Эмброза?

– Вы говорите вместо него?

– Да.