В конце концов остановились на том, что Филя пред­ложил ей в качестве охраны собственное частное агент­ство. Но при условии, что она будет подчиняться бук­вально всем требованиям, высказанным в ее адрес. Она удивилась, даже попыталась ухмыльнуться, представив себе, вероятно, в каком это виде ей могут быть выстав­лены требования, но тон и взгляд Филиппа не оставили ей никаких надежд на фривольные идеи, и Светлана несколько сникла, сообразив, что ей, кажется, в самом деле не остается ничего другого, как жить под плотной охраной. А значит, прощай всякая свобода. Светские рауты, где она привыкла блистать в своих изысканных нарядах, всякие шумные ночные тусовки, театры, кон­церты, салоны, шопинги и масса других необходимых в ее жизни мероприятий и развлечений. До тех пор пока Вампир не займет своего места на скамье подсудимых. А когда это случится, одному Богу известно. Но раз ничего иного ей не остается, придется, видимо, принять такое решение.

А следователю Игорю Борисовичу Нехорошеву Александр Курбатов показал свой крепкий волосатый кулак, после чего предложил отпустить «засранца» на все четыре стороны, но с непременным условием забыть обо всем, что он услышал тут. И больше не рыпаться ни с советами, ни с просьбами, ни тем более с идеями какого-либо продолжения его сексуальных игрищ со свидетельницей — ради его же здоровья и пользы. «Кон­чилась твоя лафа», — прочитал он в осуждающих взгля­дах коллег, будь они прокляты.

Но одновременно со своими обещаниями все оста­вить и забыть он почувствовал вдруг невероятное ду­шевное облегчение. Показалось, что долгое время на­ходился под тяжелейшим гипнозом, а теперь вдруг оч­нулся и увидел, что жизнь продолжается и то, что слу­чилось, оказалось просто восхитительным эротическим сном, не больше. А сон — он сон и есть. Его, как гово­рится, на хлеб не намажешь и к делу тоже не подо­шьешь...

<style name="Heading13">3

Поремский показал материалы, пришедшие из Мос­квы, Меркулову и Гоголеву. Громову он почему-то не доверял, а Мохов должен был, судя по раскладу сил, продолжать активно заниматься той шахидкой, о ко­торой до сих пор не имелось никаких сведений. Вот пусть и Громов ему помогает.

Был уже вечер. Весь день прошел в суете и беготне. Ездили на место происшествия, тщательно там все ос­матривали, затем по-новому уже знакомились с прото­колами допросов свидетелей, заключениями экспертиз, устали как собаки, да еще эта ветреная, дождливая, мерз­кая погода. Даже обедать в городе не стали, а, вернувшись в выделенную им служебную квартиру на канале Грибое­дова с отличным видом из окон на собор Спаса на Крови, выставили на стол все, что было запасено в холодильнике плюс купленное только что в магазине, без чего и засто­лье — не застолье, и уселись поужинать по-домашнему.

Тут Поремский и доложил о новых материалах, высказал собственные соображения. Гоголев, провед­ший с москвичами весь день и тоже порядком устав­ший, молча слушал и усмехался. Они с Меркуловым переглянулись, и Константин Дмитриевич просто мах­нул ладонью Владимиру по поводу его рассуждений, но ничего комментировать не стал, как и возражать. Сказал лишь:

—    Ладно, раз ты так решил, сам и займешься про­веркой. Как считаешь, Виктор? Можно ему это дело доверить? Или не справится?

Поремский чуть не вспыхнул. О нем, «важняке», го­ворили, словно о каком-то начинающем практиканте!

—   Ишь как тебя, однако! — засмеялся наконец Мер­кулов, и Поремский сообразил, что они его просто ра­зыгрывают.