Спустя две недели они все же встретились, он не хотел отвечать на ее вопросы, связанные со своей женой. Сказал только, что давно женат, но его чувства к Рите сильнее и что он любит ее. Они гуляли, обнявшись, по лесным тропинкам, Владимир Сергеевич держал свою горячую руку на ее талии и говорил ей нежные слова. Когда он целовал ее, прислонив спиной к дереву, ей казалось, что она сейчас умрет, настолько сильны и невыразимо прекрасны были ее чувства к этому красивому и нежному мужчине. Ей давно уже было пора возвращаться, но она не могла даже подумать о том, что вот сейчас ее счастье кончится и, вместо того чтобы переживать поцелуй за поцелуем, ей придется давиться ненавистным ей салатом, вести глупые и вежливые разговоры с матерью, мыть посуду.

Они почти дошли до калитки, когда до Риты донеслись звуки музыки.

— Твоя жена там?

— Нет, там никого нет, просто я оставил включенным транзистор.

Он пригласил ее к себе, но она отказалась. Ей нравился лес, его тишина и прохлада. Последний поцелуй, обещавший быть прощальным, перерос во что-то большее, и Рита не поняла, как оказалась лежащей на земле, на теплом хвойном настиле. Руки Владимира Сергеевича скользили по ее ногам, путаясь в оборках желтого сарафана. Небо вместе с пышными темно-зелеными шапками елей и белоснежными облаками закружилось сначала по часовой стрелке, затем обратно... Она не понимала, что с ней происходит, и не могла открыть глаз. Душные объятья, жаркое дыхание мужчины, его несвязное бормотанье, затем какой-то посторонний голос, который показался ей совсем тихим, словно голову ей обернули толстым слоем ваты, и непонятные ощущения, от которых хотелось или кричать и звать на помощь, или петь.

Внутри ее происходило непонятное скольжение, которому, казалось, не будет конца. Она уже не принадлежала себе, ее крепко держали мужские руки. Ей даже показалось, что у мужчины, который обнимал ее, не две руки, а гораздо больше, потому что, когда она исторгла звук, похожий на рычание или стон, одна из этих вездесущих и горячих рук зажала ей рот...

Когда она открыла глаза, то поняла, что ее несут на руках. Ее поставили на землю, как куклу, и больше она ничего не помнила...

Она очнулась и тряхнула головой. Ей не верилось, что она снова здесь, в Марфино, и что за окнами шумят кроны именно тех деревьев, которые были свидетелями ее первого любовного опыта, ее первого любовного несчастья...

— Ты не хочешь ни о чем меня спросить? — спросил Владимир Сергеевич, вставая со своего места и усаживаясь на медвежью шкуру прямо возле ее ног и обнимая их, целуя колени.

— А о чем спрашивать, если и так все ясно... Ты был молод, однажды гулял по лесу и встретил девочку с явно порочным взглядом. Мне ведь уже в первую встречу захотелось, чтобы ты поцеловал меня.

— Но что же здесь порочного? Ведь я тогда был, как ты говоришь, молод, довольно красив, если верить женщинам...

— А какой была я?

— Худышкой с огромными глазами, тонкими ногами и сбитыми коленями. Я даже запомнил твой шрам, эту стрелку, указывающую мне, куда двигаться дальше. Этот шрам просто сводил меня с ума.

— А тебе не страшно было?..

— Страшно. Я и не собирался делать с тобой ничего такого, я находил удовольствие в самом томлении, в тех многочисленных физических и нравственных преградах, которые мне не позволялось переступать. Мне нравилось гулять с тобой в лесу, целовать твои обветренные губы, чувствовать тебя, такую маленькую, худенькую, трепещущую, в моих объятиях.

— Но как же ты решился?

— Не знаю. Не справившись со своими чувствами, я совершил преступление и сильно испугался.

— Когда я вышла на поляну, мои родители были в шоке, мама кричала, а отец кинулся в лес.