— Ну-у… не на все… — Лерочка снова засмущалась.

— Что ж, проходи за ширму… А вы, барышни, — на улочку.

В ожидании результатов осмотра Дорожкин уселся на топчан.

— Так… — послышалось из-за ширмы. — Здесь больно? А здесь? Ручки подними… Опусти медленно… Та-ак… Давай-ка теперь йодом… ага…

— Ай!

— Что? Разве больно? Ну, все, все уже… Рисовать умеешь?

— Н-нет…

— Плохо! Ла-адно, ладно, шучу…

Выйдя из-за ширмы, Резников вновь уселся за стол и глянул на участкового:

— Ну что сказать… Синяки, ссадины я обработал… Там еще третьего правого ребра ушиб. Но хорошо бы рентген сделать. Вдруг трещина?.. Валерия! Бабушке скажи: в больницу надо, на рентген.

— В больницу? — На глаза девушки навернулись слезы. — Я… я не хочу…

— Да не боись! — подмигнул фельдшер. — В палату не положат! Ну все, ступай. Если что заболит — сразу же приходи.

— Спасибо… — Лерочка с грустным видом вздохнула и вышла.

— Браконьер? Сетка? Да тут у всех сетки. — Резников задумчиво покивал и покусал губы. — Но чтоб девочонку в омут… Нет, это вряд ли наши… Скорее приезжий кто, шабашник!

В дверь осторожно постучали.

— Можно? — в кабинет заглянула Лерочка.

— Да-да, заходи… Заболело что?

— Нет, что вы… Просто я вспомнила, кто рисует хорошо. Федорова Галина! Ну та, с косами… Позвать?

— Спасибо, не надо пока. — Алексей не выдержал, рассмеялся.

— Ну… — засмущалась Лера. — Я тогда это… пошла…

Скрипнув, захлопнулась дверь.

— Вот и я так с женой своей познакомился, — прищурясь, вдруг вспомнил Дорожкин. — После армии, уже будучи младшим лейтенантом… Ладно, пойду! Да… — Уже распахнув дверь, участковый вдруг оглянулся на пороге: — Леша! А тебе зачем художники-то? Санитарный листок выпускать?

— Хуже! — Тряхнув челкою, фельдшер махнул рукой. — Стенгазету! Посвященную шестнадцатому съезду комсомола. Начмед сказал — чтоб была!

* * *

Нужно было поискать гада. Если уже не свалил куда-нибудь на свою шабашку… Вернется? А бог его знает… Но если чужак, заприметят, да. Расскажут. А если свой? Если девчонку толкнул кто-то из местных? Есть, есть тут такие. Хотя бы Сомова взять или того же Гольца… Эти могли, да. Тем более — оба ранее судимые…

Проверку Дорожкин начал с парома, связывающего Лерничи с остановкой рейсового автобуса и вообще — с дорогой в цивилизованные места. Паромщик, Веня Карташов, тоже, кстати, был судимый. Что поделать — «сто первый километр»!

Подкатив к стоящему у мостков парому, участковый заглушил двигатель.

— Как народ, Веня?

— А! Товарищ капитан! — обернулся паромщик, здоровый мужик в расстегнутой до пупа рубахе. — Уезжаете уже? А народ, как всегда, пьянствует! Вчера еще в сельпо «чернила» по рубль две завезли.

«Чернилами» называли дешевое плодово-ягодное вино, конечно крепленое. Водка, да, была дороговата. Самая дешевая, «Московская особая», — два рубля восемьдесят семь копеек, «Столичная» дороже — три шестьдесят две, коньяк — четыре двенадцать. Впрочем, коньяк в деревнях не пили, да и водку — по праздникам, в обычное время больше катил самогон.