А вот рядом с ним… Молодой увалень в старых широких штанах, завязанной узлом рубахе. Круглое, ничего не выражающее лицо, покатые плечи… Флегматик какой-то! Он и на участкового-то едва глянул…

Да, чесночиной пахло… Так вон он, чеснок, — дольками. Закусывали!

— Здравствуйте, гражданин участковый! — подскочив, елейно протянул Голец. — А мы тут… спокойно себе обедаем, беспорядки не нарушаем… Так, Сомыч?

На столе был полный натюрморт: початые бутылки, вскрытые консервы, пепельница, окурки, лук… даже помада!

— О, тут с вами и дама была? — хмыкнул капитан. — Верно, она и готовила? А ну-ка, что там у нас?

Подойдя к стоявшей на старом керогазе сковороде, Дорожкин поднял крышку:

— Ого-о! Кучеряво живем! Однако — лосось. Ну и кто из вас девчонку хотел утопить?

— Какую еще девчонку? Начальник, на понт не бери!

Глава 2

Озерск — Тянск

Середина июня 1970 года

— Тьфу ты ж, господи упаси! — возмущенно плюнув, перекрестилась шустрая старушка Пелагея Ивановна. Да и как не плеваться-то? Как не креститься? Девки-растрепы на мотопеде! Двигатель рычит, а те, заразы, хохочут, волосы на ветру треплются, не девки, а…

И главное, где? В Рябове! Раньше спокойная деревня была, нынче же — часть города.

— Чего плюешься, Ивановна? — спросила подошедшая сзади знакомая, тоже старушка, пенсионерка колхозная, Клавдия Митрофановна.

Одеты обе одинаково: юбки темные почти до пят, кофты безразмерные да цветастые — а вот вам! — платки. Или, как принято на деревне говорить, «платы́».

— Говорю, чего плюешься-то? — Митрофановна была повыше, но сутулая, Пелагея же — осанистая, низенькая, словно к земле прибитая.

— Девок-то видала, да-ак? — с возмущением бросила Пелагея. — Ноги голы, космы срамны! Тьфу! Еще и этот… с мотором. Ух, некому вожжами-то постегать!

— Себя-то вспомни! — Митрофановна вдруг подбоченилась. — Кто у приказчика трактирного мерина увел?

— Так ить… на беседу-то пешком не поспевали…

— Не поспевали они… Фулиганили — вон что! А то я не помню. Забыла, что ль?

— Дак это когда было-то? До войны, поди…

— До войны, как же! До революции. При царском прижиме! Вспомнила?

— Вспомнила… — приосанилась Пелагея. Улыбнулась залихватски, подвязала платок… — Эх, были времена! Как пели-то, помнишь? «Ране были времена, а теперь моменты, ране были…» Ой!

Спохватившись, старушка поспешно прикрыла рот рукою и украдкой оглянулась: не услышал ли кто? Митрофановну она не стеснялась, та была своя. Стояла сейчас ржала что твоя лошадь — рот до ушей:

— Чевой дальше-то не спела, родна душа? Застеснялася? То-то и оно. А говоришь — девки! Чай, на мерине-то без седла — страшней, чем на мотопеде.

— Дак это… молода была…

— И приказчик сильно нравился! Как же его звали-то? — Старушка задумалась, зашевелила губами. — Никанор?

— Никодим! Совсем ни черта не помнишь!

— Да где уж мне чужих парней…

— А девок чужих ругаешь! — погрозила пальцем Клавдия Митрофановна.