Якушев оборачивается и сияет улыбкой, а Альбина вся выпрямляется, вцепившись в подлокотник дивана.

— Ну что ты, Настенька, ты пришла очень кстати, — говорит Якушев, вставая. — Мы как раз тебя вспоминали.

Он подходит и целует мне руку — сама галантность. Гостеприимным жестом показывает на столик:

— Присоединяйся.

— Спасибо, в другой раз, — только и могу я выдавить.

Почти не чувствуя под собой ног, я поворачиваюсь к двери, но он со смехом преграждает мне путь:

— Куда это мы?

Я шарахаюсь от него и попадаю объятия Альбины, которая уже стоит на ногах. Она крепко прижимает меня к себе, и я понимаю, что мне не уйти.

— Утёночек, — говорит она нежно, и я чувствую лёгкий букет коньяка в её дыхании. — Где ты была, почему пряталась от меня? Я так соскучилась!

Я не удерживаюсь от колкости:

— Кажется, скучать тебе не дают.

Она зарывается лицом в мои волосы и стонет.

— Милая, ну, не надо. Ты же сама всё знаешь… Всё прекрасно знаешь. Четыре дня… Они мне показались четырьмя годами. Что случилось, заинька? Ты на меня дуешься? Чем я тебя обидела?

— Ничем, Аля… Всё в порядке. Просто мне нужно было побыть одной. — При Якушеве я не могу говорить открыто. — Устала, неважно себя чувствовала.

— Маленькая, ты что, болела? — Альбина прижимает меня к себе крепче, щупает мне лоб. — Почему мне ничего не сказала? Я бы приехала.

— Да нет, Аля, не стоило.

— Почему не стоило? Я могла бы тебе помочь чем-нибудь — лекарств привезти, фруктов, сока, ещё чего-нибудь… Всего, чего попросишь! Утёночек мой родной…

Со мной ещё никогда такого не было: я отчётливо ощущаю чужие мысли, они пропитывают окружающее пространство, как запах. И запах этот, скажу я, не из самых приятных. В докторе Якушеве определённо есть что-то тёмное, недоброе, я чувствую это спиной и пятками. Не зря я назвала его Мефистофелем: он им действительно является, только Альбина этого не видит и считает его своим другом. В этот момент я встречаюсь с ним взглядом, и из его глаз на меня смотрит жуткая, дышащая адским пламенем бездна, перед лицом которой я ничтожна, беспомощна и слаба, как дитя. Приветливая улыбка доктора Якушева превращается в чудовищный оскал, круглое высоколобое лицо становится уродливой харей, а по ковру бильярдной вьётся кольцами, сверкая чешуёй, драконий хвост…

Я вдруг чётко вижу себя в какой-то горной местности, в доспехах и белом балахоне с золотой каймой по подолу, а в руках у меня грозное оружие — огромное сияющее копьё. Оно горит в моих руках, как тысяча солнц, его блеск великолепен и нестерпим, оно слепит чудовище с адским пламенем в глазах и чешуйчатым хвостом, взгромоздившееся на вершину соседней горы. Небо над моей головой страшное, грозное, тревожно-сизое, как перед грозой, сквозь тучи пробиваются длинные, как пики, бледные лучи света. Я не знаю, кто я, не помню, зачем родилась, я знаю лишь одно: я должна убить чудовище, которое поселилось среди людей и приняло облик доктора-чудотворца, якобы помогающего больным, но на самом деле крадущего их души. Именно поэтому у меня в руках ослепительное копьё, на острии которого горит гнев небес, направленный против врага. Я с ним один на один, и никто не может мне помочь — я могу рассчитывать лишь на свои силы… А за спиной у меня — полупрозрачные, нематериальные крылья из света.

Я сижу на диване в бильярдной комнате, на губах у меня — вкус коньяка. Моя рука — в руке Альбины, её лицо склонено надо мной, знакомое и любимое мной со всеми его шрамами.

— Утёночек! — встревоженно и испуганно зовёт она. — Что с тобой?

Я хочу сказать, чтобы она немедленно выгнала Якушева, но мои губы бесчувственные, как резина, и не слушаются меня.