Открываю своими ключами дверь, вхожу. Дома никого нет. Тапочки отца стоят у двери, тикают часы, в холодильнике пельмени и колбаса. Сажусь на диван, обвожу взглядом комнату. Когда он снова появится? Не может быть, чтобы он от меня отстал.

Однако сиротливый вид полупустого холодильника наводит на меня тоску, и я иду в магазин. Притащив полный пакет продуктов, я принимаюсь готовить, поглядывая на часы: в шесть должен вернуться отец. Без десяти шесть я выключаю плиту: борщ с фрикадельками, котлеты с гарниром из жареных кабачков с луком и блинчики с творогом готовы.

Шесть часов, десять минут седьмого — время ползёт медленно. Отец задерживается, и я начинаю нервничать: у меня нехорошее предчувствие. В полседьмого я выхожу на балкон. Странное, скверное предчувствие становится всё явственнее, я тревожно всматриваюсь вдаль. Может, опять загулял? Если так, то ещё слава Богу, а если…

ЯКУШЕВ?

Нет, нет, только не это. Если он навредит отцу, я точно убью его — насажу на копьё и сделаю из него шашлык!

Сердце в груди висит тяжёлым камнем, по спине бегают тревожные мурашки, кишки превратились в глыбу льда: я жду самого страшного. В полвосьмого в замке поворачивается ключ, и я вздрагиваю: наконец-то! Слава Богу, хотя бы живой… Да, по тому, как он открывает ключом дверь, я сразу определяю, что он выпивший, но это неважно: главное, он жив и здоров, Якушев с ним ничего не сделал…

Но слишком рано я обрадовалась: отец возвращается не один.

— Вот, прошу вас, проходите, — слышу я его пьяненький голос. — Наше скромное жилище… Добро, так сказать, пожаловать…

Ещё не видя, с кем он пришёл, я нутром чую Якушева и не ошибаюсь. Волна аромата дорогой туалетной воды, элегантный костюм и галстук, огромный букет цветов в шуршащей обёртке — всё это могло бы произвести очаровывающее впечатление, но только не на меня. Я знаю, кто он на самом деле, и он знает, что я знаю.

— Настя! — говорит отец, и по его речи я определяю принятую им дозу: не менее полбутылки. — Настя, вот это… Я даже не знаю, как сказать! — Посмеивается, и Якушев вторит ему сладчайшей улыбкой. — Вот этот человек, Андрей… забыл, как вас по отчеству?

— Фёдорович, — подсказывает Якушев. — Но можно и без отчества.

— Да! — охотно соглашается отец. — Давайте без отчеств, так проще… Настя, ты меня, конечно, извини… Я выпил, признаю. Но как тут было не выпить, когда у меня просят твоей руки! Чин чином, как в старину!

Я не верю своим ушам, а Якушев протягивает мне шуршащий букет. Цветущий, элегантный, аккуратно подстриженный, пахнущий дорогим парфюмом, он целует мне руку и говорит:

— Да, Анастасия Петровна, вы не ослышались. Я люблю вас и прошу стать моей женой.

— Вот такие пироги! — смеётся отец.

В руках у него пакет, а в пакете — безобразие! — две бутылки дорогой водки, бутылка коньяка и вино, а также всяческие деликатесы, фрукты и конфеты.

— Вот, возьми, тут… — Отец протягивает мне пакет. — Это от Андрея. Я уж отказывался, но он настоял.

Мои вмиг ослабевшие руки не могут удержать пакет, и Якушев его подхватывает.

— Осторожно!

Он хозяйничает сам, как у себя дома: выставляет на стол содержимое пакета, раскладывает по тарелкам, нарезает, наливает. Я хочу крикнуть отцу, чтобы он ничего не ел и не пил, но у меня отнимается язык, и я в каком-то ступоре смотрю на них. Кошмар, катастрофа. Нам конец. Троянский конь. Змий-искуситель.

— … вот так мы и познакомились, — болтает между тем Якушев.