— Умойся, — говорю я отцу.

Бледный, с трясущимися губами, он медленно опускается на табуретку, тяжело дыша. Несколько раз икнув, он бормочет:

— Что это?.. Что со мной?..

— Ты привёл к нам домой лукавого, — отвечаю я. — Да, его, собственной персоной.

— Вот этот вот?.. Андрей?..

Я киваю.

— Он, он. Это не человек, а бес в человеческом обличье. Ты ещё легко отделался — мы сразу выгнали из тебя эту гадость, а если бы было промедление, я не знаю, чем бы всё закончилось…

Отец издает что-то среднее между судорожным вздохом и иканием.

— Но он же… Он же просил… твоей руки…

— Он хочет добраться до меня. Это предлог. Возможно, он снова будет пытаться. — Я беру его лицо в свои ладони и упираюсь лбом в его бледный лоб, шепчу: — Папа, я прошу тебя, будь очень осторожен, особенно насчёт выпивки. Ни в коем случае ничего не пей — ни водки, ни пива, даже если тебя будут угощать какие-нибудь твои знакомые. А с незнакомыми людьми вообще не разговаривай, что бы они тебе ни втирали. Но самое главное — выучи слова, которыми можно его отогнать. Я напишу тебе их, и ты должен их затвердить, как дважды два. Ты всё понял?

Он кивает, закрывает глаза.

— Да…

Выглядит он неважно: весь бледный, под глазами тени, губы серые. Я никогда его таким не видела, и мне становится гораздо страшнее, даже чем когда вокруг меня летали мои вещи. Одно дело бояться за себя, но за близких — совсем другое.

— Папа, пойдём, приляг… Всё уже прошло.

Я укладываю его на диван и ещё долго с ним сижу, мысленно создавая вокруг него кокон из света. Вскоре он засыпает, а я всё не отхожу от него, тихонько гладя его седые волосы.

Глава 15. Годовщина

Пять утра. Мы с отцом сидим на кухне, пьём чай. Он выглядит уже лучше, его взгляд прояснился, хотя руки ещё немного трясутся. Этой ночью мне было не до сна. Нервы — натянутые струны, а внутри у меня как будто дрожит сжатая до отказа пружина.

— Читай ещё и ещё, пока не запомнишь, — говорю я.

На столе лежит листок с оградительными словами, и я заставляю отца учить их. Проснувшись и увидев собственными глазами чёрный пепел на столе — всё, что осталось от принесённых Якушевым угощений — он поёжился и долго молчал, глядя в сумрак за окном, а потом проговорил:

— Не могу понять, как он ко мне втёрся в доверие.

— Ты был не готов, — сказала я. — Ты не знал, кто он такой.

Теперь он знает, но мне от этого не спокойнее: Якушев хитёр. Затея со сватовством провалилась, но он, разумеется, придумает что-нибудь новое. Нужно быть начеку.

Семь часов. Ещё раз повторив отцу наказы — не соблазняться спиртным, не разговаривать с незнакомыми и читать слова-оберег, — я отпускаю его на работу. Но мне тревожно до слёз, тоскливо и страшно, и я не знаю, что мне делать, а спросить не у кого.

Я решаю сегодня не выходить из дома вообще. Включаю телевизор: Геннадий Петрович Малахов вещает, что нас ждёт в следующие лунные сутки. Переключаюсь с канала на канал, всё вроде бы как обычно. Немного расслабившись, завтракаю. Работаю.

Вздрагиваю от звонка телефона. Нет, слава Богу, это не Якушев — Альбина.

— Настенька, ну как ты там?

Рассказывать ли ей, что устроил Якушев? Вряд ли она поверит.

— Хорошо, Аля.

— Успокоилась немного?

— Да.

— У тебя всё в порядке?

— Да, всё в порядке.