Она долго молчит, прислонившись лбом к стеклу балконной рамы. Боль пронзает меня насквозь, пульсирует во мне, так что хочется кричать, но я задавливаю крик в горле. Альбина не должна его услышать. Дождь беснуется, возмущённо шелестит мне: «Что ты делаешь? что ты делаешь?» — «Да, я это делаю, — отвечаю я ему. — Потому что так надо». Я это делаю, и моя родная Аля стоит поникшая, пытаясь справиться с собой. Она не кричит и не плачет, не устраивает истерик и скандалов, держится мужественно, она молодец. До боли в сердце мне хочется её обнять, но нельзя. Нужно идти до конца.

Она отрывает лоб от стекла.

— Хорошо, Настя, как скажешь. — Её голос глухой и севший, но спокойный — жутковато спокойный, в нём нет дрожи. — Пусть будет, как ты решила.

Альбина нащупывает ручку балконной двери и проходит в комнату. Я плетусь следом. Она уже знает мою квартиру наизусть и дорогу в прихожую находит безошибочно. Проходя мимо тумбочки, она оставляет на ней небольшой квадратный бархатный футлярчик тёмно-фиолетового цвета.

— Аля, я провожу тебя до машины, — напоследок предлагаю я.

Она чуть оборачивает в мою сторону лицо.

— Не нужно, я знаю дорогу, — говорит она.

Я смотрю в окно, как отъезжает её джип. Всё, что мне остаётся — это букет сирени с ещё не просохшими капельками воды и фиолетовый футлярчик. В нём я нахожу изящный золотой браслет, на внутренней стороне которого выгравирована надпись — сегодняшняя дата и слова: «Аля+Настя. Год вместе».

Вот теперь я освобождаю свой крик.

Глава 16. Собеседование и сотрясение мозга

Я не знаю, что мне делать. Это какой-то кошмар.

Эти слова я то и дело повторяю вот уже две недели, и есть из-за чего: с отцом что-то неладное. Уже две недели он не выходит из запоя, протрезвляясь ненадолго, а потом снова напиваясь. Уходит на работу, а возвращается либо в обед, либо ещё раньше и, разумеется, в стельку пьяный. На мой единственный вопрос «зачем?» он не может толком ответить. То его кто-то угостил, то он сам выпил. Когда он засыпает, я сижу над ним, пытаясь поставить ему защиту из своего света, но это, кажется, не помогает. Я просто в отчаянии, мне страшно и жалко его. Сомнений у меня нет: это Якушев, он действует на меня через близких, нечистый пёс. Если я сама умею ему противостоять, то отец перед ним безоружен. Он как будто потерял всякую веру. Только один раз он мне сказал:

— Это кошмар… не знаю, что со мной. Сделай что-нибудь…

Он просит меня о помощи, а я не знаю, как помочь. Средства для выведения из запоя не помогают, только деньги истрачены. На моих глазах отец гибнет, а я, как глупое растерянное дитя, ничего не могу сделать.

Пошла третья неделя кошмара, и новая беда: отца увольняют. За систематическое пьянство. Денег у нас нет: свою заплату он куда-то девал, за работу мне не заплатили — нарвалась на кидалово, и у меня в кошельке лежат последние сто рублей. Отец лежит в пьяном угаре, а я сижу в своей комнате на полу.

Господи, неужели Ты меня не слышишь? Почему Ты от нас отвернулся? Почему оставил меня одну, без помощи?

Ответа нет. Стена отчаяния окружает меня со всех сторон, не давая пробиться свету надежды. Я как слепой котёнок: не могу ничего понять, не могу нащупать выход.

Я надеваю высокие каблуки и белую блузку. Четыре часа дня: я выхожу в июньское тепло, но мне холодно, как в декабре. Иду на каблуках пешком почти через весь город: сейчас общественный транспорт для меня непозволительная роскошь. Поднимаюсь на белое крыльцо, вхожу в прозрачную дверь с колокольчиком.

— Чем могу помочь?

— Извините… Мне бы Диану Несторовну.

— Вы по какому вопросу?

— Насчёт работы.