— … вот так мы и познакомились, — болтает между тем Якушев. — Признаюсь откровенно: Анастасия сразу поразила меня. Я не могу спать, не могу есть, не могу работать — всё думаю и думаю о ней!

Отравленное зелье льётся в рот отца, а я ничего не могу сделать. Всё как в кошмарном сне. Ватные ноги подкашиваются, и как по заказу подо мной оказывается табуретка.

— Правильно, Анастасия Петровна, присаживайтесь, — обхаживает меня Якушев, наливает вино и пододвигает конфеты.

Я не беру бокал, и он сам вкладывает его мне в руку.

— Предлагаю тост! — восклицает он. — За вашу прекрасную дочь, Пётр Иванович.

— Да, за Настю! — подхватывает уже порядком охмелевший отец.

Он пьёт стопку водки, и Якушев тоже пьёт, одним глазом наблюдая за мной. Бокал замирает в моей руке. Я не могу остановить этот кошмар, он свершается.

— Пейте, Настенька, это прекрасное вино, — мягко, вкрадчиво подталкивает мою руку Якушев, приближая бокал к моим губам.

Он почти силой заставляет меня пить! Это неспроста… Нет, я не буду глотать его бесовское зелье! Моё оружие — свет. Моя защита — крылья.

Приветливая и слащавая личина Якушева становится сизой, как грозовая туча, и на миг становится видно его настоящее лицо — демонская харя, мерзостная образина, каких поискать. Моя поднятая для крестного знамения рука наливается свинцовой тяжестью, а его горящие адским огнём глаза пригвождают меня к месту. Большой, настоящий, ослепительно-огненный крест начертить я не могу, но маленький и приглушённо мерцающий над бокалом вина — получается. Перекрещенное вино вмиг вскипает в бокале, зеленеет и проливается на стол, и Якушев испуганно отскакивает от него, как от серной кислоты. Однако он тут же овладевает собой, растягивает рот в улыбку и бормочет:

— Это ничего, это пустяки…

Но мне уже легче, силы возвращаются, а за плечом у меня снова стоит кто-то светлый и сильный. Перекошенное лицо Якушева зеленеет, зубы скалятся, и он рычит:

— Думаешь, я не найду другого способа? Ты горько пожалеешь!

Громко тикают часы, журчит вода в туалете, а пролитое на стол вино засохло и похоже на запёкшуюся кровь. Отец ошалело смотрит то на меня, то на уставленный яствами стол, обводит взглядом кухню и недоуменно спрашивает:

— А где… Куда он делся?

— Ушёл, папа, — отвечаю я. — Ты знаешь, кто это был?

Отец смотрит на меня непонимающе. Я говорю:

— Нечистая сила! Вот, смотри.

Я сосредотачиваюсь на тёплом свете в моей груди, впускаю его в руку и осеняю взмахом стол. Бутылки лопаются, и из них течёт зелёная дымящаяся мерзость, еда на тарелках превращается в шевелящиеся клубки каких-то ползучих гадов, конфеты становятся отвратительными слизняками, из букета цветов ползут чёрные скорпионы. Глядя на всё это, отец начинает кашлять и давиться.

— Изыди прочь, тьма! — кричу я, осеняя всю эту пакость ещё одним взмахом. За моей рукой в воздухе остаётся шлейф чуть заметного света.

Слизняки и шевелящиеся гадины взрываются, и всё, что от них остаётся, — это щепотки чёрного, как сажа, пепла. Отец всё ещё давится, и я, схватив его за плечи, выпускаю в него из своей груди сгусток света. Всё это я делаю инстинктивно, по какому-то наитию, и как только свет касается отца, того тут же начинает рвать: он едва успевает склониться над раковиной. Из него извергается что-то чёрное и омерзительно зловонное.

— Да, да, выбрось это из себя! — кричу я.

Чёрная гадость извергается ещё минуту, и я подгоняю её теплом, направляя его через свои руки в спину отца. Он ещё давится и кашляет, но из его рта уже не течёт ничего, кроме слюны: по-видимому, из него вышло всё.