Изменить размер шрифта - +

Незаметно покачав головой, Макиавелли велел своему спутнику продолжать свой путь, не останавливаясь. Дойдя до конца переулка, они вошли в соседний проход и оказались в маленьком дворике, где лежали кучи дубленых шкур.

– Нам только не хватало, чтобы Малатеста выставил охрану у входа! – недовольно поморщился Гвиччардини.

– Он, наверное, надеется, что преступники вернутся на место преступления.

– Но мы же не можем торчать здесь и ничего не делать!

– Сзади должен быть черный вход. Попробуем до него добраться, переходя из двора во двор.

– Идет! – воскликнул Гвиччардини, спугнув при этом чету крыс, притаившихся под шкурами.

– Только чтобы на этот раз все было тихо, – предупредил Макиавелли, которого бесила несдержанность друга.

Через пять минут они обнаружили то, что искали. Царившее здесь запустение напоминало об обветшалом фасаде. Повсюду валялись отбросы: дель Гарбо искусно расположил здесь сгнившие овощи и испорченные фрукты. Казалось, не осталось ни пяди, свободной от этой гадости.

– Странно, но этот двор напоминает мне твой кабинет для занятий, Чиччо, хотя и не такой грязный…

– Очень смешно! Только, судя по запаху, этот двор служил кроме свалки еще и отхожим местом. А я в своей любимой комнате не испражняюсь.

– Да, пожалуй, только этого ты там и не делаешь!

– Твой сарказм не задевает меня, ибо душа моя чиста. И не забывай, что вера стала усладой моего существования!

– А твоя новоявленная набожность не мешает тебе незаконно проникать в мастерскую мертвеца?

– Нет, но она запрещает мне воровать славу, которая по праву принадлежит моим друзьям. Ты храбро сражался с врагами с дубиной в руках, и, значит, тебе по праву принадлежит честь первому ступить в эти нечистоты. Иди же, и я воспою твои подвиги во всех трактирах города!

Собрав остатки мужества, Макиавелли бросился вперед. Резкий запах мочи ударил ему в нос, едва он ступил на землю. Его затошнило, а в это время Гвиччардини восседал на заборе, бурно выражая свою радость:

– Вот если бы здесь была Аннализа, она бы сразу разобралась, кто из нас двоих самый утонченный!

– Заткнись, Чиччо!

– Не ревнуй, Никколо. Ты не можешь соперничать с моим мужским обаянием! А потом, что‑то мне не нравятся твои новые духи. Может быть, слишком много мускуса…

Потеряв терпение, Макиавелли схватил приятеля за ногу и дернул на себя изо всех сил. Гвиччардини не успел даже вскрикнуть, как оказался посреди кучи гниющих отбросов.

Он поднялся весь перепачканный, вне себя от досады:

– Что ты наделал! Я меньше месяца назад отдавал эти штаны в стирку! Их можно было носить еще месяца полтора. Ну я и вляпался!

– Будешь знать, как распускать язык!

– Всегда одно и то же! Мне вечно затыкают рот, – заныл Гвиччардини.

Макиавелли не удостоил его ответом и осторожно двинулся вперед. Его сообщник кое‑как плелся за ним, подпрыгивая всякий раз, когда какой‑нибудь грызун, потревоженный во время пиршества, удирая, задевал его сапоги.

Дверь не была заперта. Слева трухлявая лестница вела на второй этаж. Перед ними была главная комната, где в страшном беспорядке валялись кисти и холсты. Пол и стены были покрыты широкими потеками краски, застывшими, словно потоки разноцветной лавы.

В таком беспорядке невозможно было определить, обыскивали ли комнату до них. Если даже и обыскивали, то такая задача могла обескуражить людей Малатесты.

Только одно место было свободно от хлама. В центре, освещенная скупыми лучами света, которым удалось пробиться сквозь толстый слой грязи, покрывавшей стекла, возвышалась картина. У подножия мольберта валялся пестик, который использовали для растирания красок, и палитра, вся в засохших мазках.

Быстрый переход