– Ну, не очень-то это большой хит, хотя Харрисон говорит, что теперь моя следующая песня тоже может пойти.

– Рад за тебя. Но в данный момент я хочу узнать тебя с другой стороны.

Я не могла запретить ему сделать то, чего я хотела точно так же, как и он. У меня просто не было причин сказать «нет» этому мужчине, перед которым просто невозможно было устоять.

Да и потом, я ведь была влюблена. Когда-нибудь это все равно должно произойти, так почему не с Ройсом?

Потом он был очень нежным и вытер слезы, катившиеся по моим щекам, хотя я даже не заметила их.

– Прости, любимая. Я бы ни за что не сделал тебе больно.

Он целовал меня снова и снова и шептал те нежные слова, которые каждая женщина хочет услышать в такой ситуации. Я обняла его и закрыла глаза от лучей заходящего за гору Дайаны солнца.

– Я просто не могу поверить тому, что ты мне говоришь, Фэйбл. Ты не едешь с нами в Атлантик-Сити, не собираешься быть с семьей в самый важный день в жизни твоей сестры?

Яичница с беконом застряла у меня в горле и не хотела двигаться дальше.

– Я только что сказала тебе, папа. Когда я вернулась вчера…

– А где ты была, кстати? Мать сказала, что ты не придешь к ужину, но я не слышал, чтобы ты вообще возвращалась этой ночью.

– Да, меня не было. Но я уже взрослая, черт возьми!

– Не ругайся, Фэйбл. А теперь все же скажи мне, почему ты считаешь, что ты не можешь поехать со своей семьей и быть с нами вместе там, где произойдет самое, может быть, важное событие в жизни твоей сестры.

Я раздраженно бросила на стол салфетку.

– Да я пытаюсь тебе объяснить, черт возьми! У меня тоже есть своя жизнь, хотя никто из вас этого еще не заметил! И завтра на десять часов утра у меня назначена запись. Вот о чем был этот звонок. Харрисон хочет, чтобы мы все это закончили вовремя, чтобы выпустить пластинку до июньской ярмарки. Он считает, что одна моя новая песня имеет все шансы на то, чтобы…

– Харрисон?

– Харрисон Джад. И нет, ты его не знаешь, так же как не знаешь никого из «Мьюзик Роу», потому что они не записаны в твои идиотские клубы или…

Я встала и налила себе еще чашку кофе, выплеснув почти половину на льняную скатерть, когда садилась обратно за стол. Глаза у меня покраснели от бессонной ночи, я это знала. А звонок Харрисона Джада в восемь утра разбудил меня вскоре после того, как мне все же удалось уснуть. Отец внимательно разглядывал меня, прищурив глаза. Интересно, что бы он сказал, если бы я сейчас дала ему правдивый отчет о том, как его младшая дочь провела сегодняшнюю ночь?

– Да ладно, не важно. Я просто не могу поехать, вот и все. Селесте на это наплевать. Маме тоже. Я им никогда не была нужна. Как, впрочем, и тебе.

– Значит, ты думаешь, что твоя ничтожная карьера в этой кантри-музыке важнее, чем возможность твоей сестры завоевать самый главный титул Америки?

Я посмотрела отцу прямо в глаза и сказала самым медленным, самым холодным и самым ядовитым тоном, на который только была способна:

– Для меня – да. А вообще-то, я бы и кусочка конского навоза не дала бы за тот титул, который вы с Селестой считаете таким уж архиважным!

Следующий поступок отца был просто беспрецедентным. Он встал со своего места, аккуратно положил на стол свою салфетку и, обойдя стол, подошел ко мне. Пощечина звонко прозвучала в огромной комнате. Я и сейчас не могу сказать, кто тогда так испуганно полувздохнул, полувскрикнул – отец, я или Азалия, которая входила в этот момент в комнату с тарелкой свежих тостов.

Я только знаю, что когда я медленно поднялась со своего места, не сводя глаз с отца, я почувствовала непреодолимое желание остановиться у портрета моей прабабушки Дайаны Деверо.