— Кто эгоист? — закричал он.

Тут он не дал мне говорить. Эгоистка — я. Это я без колебания заставила его бросить ординатуру, хотела, что-бы он всю жизнь отдавал только дому и мне.

— Замолчи! Мы были счастливы, и как счастливы! Ты говорил, что живешь только нашей любовью.

— Это правда: ты больше ничего мне не оставила. Ты должна была предвидеть, что когда-нибудь я начну страдать от этого. А когда я захотел вырваться, ты все сделала, чтобы помешать мне.

Я не помню в точности все фразы, но смысл этой кошмарной сцены был именно таким. Я деспотичная, назойливая собственница как по отношению к дочерям, так и по отношению к нему.

— Ты толкнула Коллету на идиотское замужество — и только для того, чтобы помешать Люсьенне уехать.

Я была вне себя. Я снова закричала, заплакала. Вдруг я сказала:

— Если ты думаешь обо мне столько плохого, значит, ты больше совсем не любишь меня?

И он бросил мне в лицо:

— Да, я тебя больше не люблю. Я перестал любить тебя после всех этих сцен десять лет назад!

— Ты лжешь! Лжешь, чтобы сделать мне больно!

— Это ты лжешь сама себе. Ты претендуешь на роль правдолюбицы, так позволь же мне сказать правду. А после мы сделаем выводы.

Он разлюбил меня еще восемь лет назад и жил со многими женщинами: с малышкой Пельрен два года, с пациенткой из Южной Америки, о которой я ничего не знала, с сестрой из клиники. Наконец, УЖЕ ПОЛТОРА ГОДА с Ноэли. Я была на грани нервного припадка. Тогда он дал мне успокаивающее, его голос изменился:

— Послушай, я не думал всего того, что сказал. Но ты так несправедлива, что и меня заставляешь быть несправедливым!

Да, он изменял мне, это правда. Но он не переставал дорожить мною. Я попросила его уйти. Я была без сил. Я пыталась осмыслить эту сцену, отделить правду от лжи. Мне вспомнился один эпизод. Это было три года назад. Я вернулась домой, когда он меня не ждал. Он смеялся в телефон таким хорошо знакомым мне нежным смехом сопричастности. Слов я не слышала— только эта нежность сопричастности. Земля ушла у меня из-под ног: я попала в другую жизнь, где Морис, видимо, обманывал меня — мне стало больно до крика. Я стремительно подошла к нему:

— С кем ты разговариваешь?

— С моей медсестрой.

— Ты говоришь с ней — как близкий друг.

— Ах, это очаровательная девушка. Я ее обожаю, — сказал он с великолепной естественностью.

И я снова оказалась в своей прежней жизни, рядом с человеком, который меня любит. Впрочем, если бы даже я увидела его в постели с женщиной, я бы не поверила своим глазам. (А воспоминание — вот оно, ничуть не стерлось и так же больно.) Он жил с этими женщинами, но правда ли, что он меня больше не любит? И есть ли справедливость в его упреках? Откуда эта жестокая фраза по поводу девочек? Я так горда тем, что они преуспевают — каждая по-своему, в соответствии со склонностями. Призванием Колетты был, как и у меня, семейный очаг. Во имя чего стала бы я ей препятствовать? Люсьенна хотела самостоятельно встать на ноги — я ей не мешала. Откуда в Морисе столько несправедливой злости? У меня болит голова, и я совсем как потерянная.

Я позвонила Колетте. Она только что ушла от меня: уже полночь. Лучше мне стало после ее прихода, хуже ли — я уже не понимаю, что хорошо, что плохо. Нет, я не была ни деспотичной собственницей, ни навязчивой. Она с жаром уверяла меня, что я идеальная мать и что у нас было полное взаимопонимание. Она пришла в негодование:

— Я считаю отвратительным, что папа наговорил тебе все это.