— Кто это? — спросила Гореслава.

— Люди северные. С князем вороги они, да только сейчас мир у них. Вот и ходят по торгу, людей пугают.

Наумовна с опаской посмотрела на рыжего бородача и поспешила пройти мимо.

Только вышли они с торга на широкую улицу, а, точнее, на дорогу простую, что к граду вела — увидели пару серых в яблоках, в лёгкую телегу впряжённых, что шибко навстречу им неслись. Правил ими вихрастый парень в пёстрой рубахе. Народ в страхе разбегался; некоторые что-то кричали вслед вознице.

— Ой, бедовый парень, — прошептала Миланья, тоже посторонившись.

— Кто же это?

— Старосты сын. Раньше торговал, а теперь, — она махнула рукой.

Кони остановились в нескольких шагах от них; сын старосты усмехнулся и крикнул: "Девки красные, умницы-разумницы, приходите ввечеру к моему двору посидеть, погулять". Сырые в яблоках вновь вскачь понеслись — только пыль столбом.

— Знаю, что чернавка я, но нет у Славы Бравича стыда..

— О чём баешь?

— На девок падок да и на кулаках сойтись не прочь, от того что Бравич. Не ходите вы к нему — бедовый парень.

— Да я и не пойду, совесть девичья не позволит.

Гореслава ко двору шла да на град оглядывалась: не появится ли Изяслав на борзом коне. Но кметь, видно, подле князя был.

Когда вернулись, Хват Саврасую в телегу впрягал.

— Вовремя пришла, — сказал он, лишь только у ворот Наумовну приметил. — Бери вилы из повети и на телегу забирайся.

Гореслава огляделась: ни Добрыни, ни Егора во дворе не было.

Миланья вопросительно посмотрела на хозяйского сына.

— Нет, Миланья, сегодня ты с матерью останешься, по хозяйству ей поможешь.

— За сеном едем? — спросила Наумовна. В печище они тоже для коровушек ароматное сенцо на соседской лошадке привозили, но у Добрыни Всеславича коровы али другой скотины, окромя Гнедой, не было. Тут и поняла, что сено-то как раз для лошади и нужно.

— Ну, идёшь или нет, — Хвату ждать её надоело.

Гореслава молча взяла вилы и забралась на телегу. Неудобно было с вилами на неё влезать, но парень не помог.

Ехали они сначала по улицам, а потом свернули на луговую дорожку, вдоль Тёмной бежавшую. Речка эта действительно тёмная была, вода медленно в ней текла, неторопливо бежала в великое Нево.

— Была в печище у вас лошадёнка? — спросил Хват, пустив Саврасую рысью.

— Не было. У соседа нашего Тихона Славича была.

— Значит, и вожжей в руках никогда не держала?

— От чего же. Учили меня.

— Кто ж учил?

— Радий. Часто его Рыжуха нас терпеливо возила.

— Знаешь, к чему расспрашивал?

— Нет, не ведаю.

— Когда реку в брод переедем, тебе вожжи отдам. Повидаться мне надо с одним человеком. Посередине луга есть берёза старая, корнями землю пронзила. Там привяжи лошадь и меня жди.

Через Тёмную они переехали по старой конной переправе, что шла по месту мелкому. Здесь река текла ещё медленнее из-за песчаных островков, поросших редким кустарником. В этих зарослях любили играть дети, вот и сейчас малые ребята в лёгких рубашонках гонялись друг за дружкой с осиновыми прутиками. Некоторые из них, верно, жили в покосившихся избушках на берегу — на выселках Черена. Таких хоромин Гореслава насчитала с десяток; некоторые домишки нависли над берегами Тёмной.

Как и обещал, Хват скоро соскочил с телеги и пошёл к одной из избушек. Девка ждать его не стала, заприметила посреди луга старую берёзу и стегнула вожжами Саврасую. Лошадь шла неохотно: солнышко припекало, да Гореслава не торопилась.