… Саврасая вдруг остановилась; телега резко дёрнулась и закачалась. Гореслава, мысленно возвратившаяся на берега Медвежьего, очнулась и огляделась. Рядом с телегой стояла веснушчатая девчушка в венке из васильков.

— Чуть не удавила, — всплеснула руками девушка. — Спасибо, лошадушка не подвела. Чего ж ты под телегу-то бросаешься? — спросила она девчонку.

— Весёла я, мне поговорить с тобой треба.

— Треба? Что ж за дело такое?

— Я у Быстрой молодого кнезя встретила; тебя он издалече заприметил, найти и передать велел, — Весёла говорила скороговоркой, как-то странно выговаривая слова, — чтобы ввечеру выходила гуляти перед забралом, — последнее слово она произнесла чётко, без запинки.

— Что за кнез такой?

— Не знаю. Глаза голубые-голубые.

— Не Изяславом ли кличут?

— Может, и так.

— А где живёшь ты, Весёла?

— А вон, — девочка рукой на одну из изб указала.

— Род твой давно в Черене живёт?

— Нет, мы с запада приплыли. Много-много дней плыли.

— А с кем живёшь-то?

— С матерью и молодшими братьями. Раньше и дядько был, но вот уже две зимы, как ушёл он.

Гореслава с участием посмотрела на Весёлу. А та ещё немножко постояла, а потом к реке побежала.

Хвата она повстречала, не добравшись до старой берёзы. Он пожурил её за то, что ехала медленно, и взял вожжи в свои руки. Гореслава молчала, срывая тонкие колоски трав.

3

Вечером парни Добрынины оставили дневные дела за воротами и, взявши румяных девок под руки, пошли к реке. Чернавка тоже хотела было уйти со двора, но Белёна Инатьевна удержала.

Гореслава сердце беспокойное унимала, старалась, чтобы щёки правды не выдали. На улицу она вышла после Егора и Хвата, пропустила вперед несколько парней и девок и свернула на узкую дорожку между двух дворов. Наумовна смышлёная была, в родном лесу все тропинки ведала, поэтому и в Черене быстро научилась отыскивать нужную улочку.

На берегах Быстрой гуляли. Девки с парнями ходили, венки плели. Чуть в стороне кто-то из малых ребят ветки для костра собирал. Их с криками прогнали старшие; девки со смехом подхватили ветки, понесли к реке, а парни в ладоши хлопали, пугали.

Вспомнился Гореславе Радий. С ним бы сейчас гуляла, ему бы венки плела…

А Любава уж ведомой для Власа стала. Пропала девичья краса — коса, прошло девичье веселье. Всем им, девка, недолго по зелёной травке наперегонки с парнями бегать, скоро место своё другим уступят.

— А Ярослава-то помирилась ли с Уваром или за Любимом бегает, — промелькнуло у девки в голове. — Тяжко, поди, Добромире… А я, глупая, в чужом доме прясть буду. Кто мне Добрыня Всеславович да Белёна Игнатьевна? Хозяева добрые, а отец — то с матерью далече… Род свой опозорила… Не так живу, как все. Захотелось город славный повидать, волюшки хотела… А на добро ли мне волюшка?

Но недолго мысли такие в девичьей головке витают; быстро их ветер уносит.

Торопилась Гореслава к забралу, боялась, что устанет ждать кметь, с другой уйдёт гулять. А что ей тогда, пристыженной, осмеянной, делать? " Упустила горлица ясна сокола", — про неё скажут.

Нет, стоял он, напрасно торопилась. Но не один: разговаривал с ним муж в тёмном червлёном мятле; в волосах его серебрились уже паутинки.