— Я не ингерка, я словенка, — гордо возразила Наумовна. Хозяин был сегодня в добром настроении, поэтому она не боялась спорить с ним.

— Вы все, кто живёт по берегам того моря, что называете вы Невом, для нас ингерцы. Ты ведь до прошедшей осени в Черене жила?

— Да, но родом я из печища.

— А у твоего печища название есть?

— Нет. А зачем оно?

Свей ещё раз засмеялся и свистом послал собаку вперёд.

— Возвращайся домой, Герсла. Я слышал, что Эймунда приготовила для тебя работу.

Гаральд скрылся за деревьями так же бесшумно, как и появился. Он был хорошим охотником, таким же, как Радий, а это, по словам Гореславы, считалось высшей похвалой.

Ко двору Наумовна бежала, но на пастбище пришлось ей приубавить шагу из-за кочек, что спрятал снежок.

За её спиной послышался молодецкий свист; Гореслава обернулась и увидела Эрика. Он придумал странную забаву: взнуздывал лошадь, становился на лыжи и, погоняя коня вожжами, заставлял везти себя. Вот и теперь свей изо всех сил погонял гнедого жеребца, на удилах которого уже появилась пена. Возле Наумовны он придержал лошадь и предложил довезти до Сигунвейна. Девка согласилась и, пыхтя, забралась на тёплую лошадиную спину. Эрик стегнул гнедого вожжами, и тот галопом поскакал к поселению через заснеженное поле.

Конь с шумом остановился подле Гаральдова двора, чуть не сбив с ног Гевьюн. Свейка даже в сторону отойти не захотела, так и стояла посреди дороги в рогатом наголовнике и тёмно-синем фельдре, подбитом лисим мехом; лишь большие глаза удивлённо смотрели на Эрика, от чего сделались ещё больше.

— Эрик, а Йонас уже знает, что ты без спросу взял его коня? Если Маак сломает ноги, то долго тебе не возвращаться в Сигунвейн.

— Отец знает.

— Всё равно будь осторожен. Я знаю, ты любишь кататься у фьорда, но лёд там ещё слишком тонок.

— Спасибо за заботу, но я уже вырос, чтобы мне указывали женщины.

Гевьюн промолчала; только чуть дёрнулась родинка над губой.

Между тем Гореслава осторожно соскользнула в снег и пошла к становику, но хозяйка удержала:

— Постой, Герсла, Эймунда звала тебя. Поторопись, не век тебе, словно вольной, гулять.

— А я почти вольная птица, госпожа, захочу и улечу отсюда.

— Куда же? Морозы обратно вернут, а не морозы — так голод и звери лесные.

— Меня лешие любят, в обиду не дадут.

— Больно смела стала. Иди, пока не сказала мужу, чтоб Рыжебородому тебя продал.

Наумовна последние слова мимо ушей пропустила: знала, почему Гевьюн так строга сегодня. Вечор сбиралась она тесто замесить, чтоб хлеб испечь, да Эдда ей перечить стала, говорила, что тесто из-за мороза и плохой муки не подойдёт. Свейка рассердилась, сказала, что напрасно служанка думает, будто она ничего испечь не может. Эдда тогда возьми да скажи, что "свейский хлеб пресный, как вода"; спорить она была горазда по пустякам и слово напрасное могла молвить. Гевьюн тесто не замесила, так в деже его и бросила.

Эймунда сидела под ковром перед маленьким сундучком, в котором хранила свои украшения. Когда в комнату вошла Гореслава, она закрыла его и убрала в большой сундук.

— Я позвала тебя, чтобы дать тебе работу, Герсла. Умеешь ли ты прясть?

— Умею. У нас в каждой избе прялка есть, и каждая девка шерсть чесать умеет и делать из неё пряжу.

— А на ткацком стане ты ткать сумеешь?

— Уж и не знаю. У нас в печище таких не было.

— Ничего, я научу тебя. Будешь длинными вечерами ткать вадмал. Если работать хорошо будешь, то позволю сидеть рядом с собой на наших девичьих встречах, что в шутку "тингами" зовём.

— А что за тинги это?

— У нашего народа так собрания называют.